Через три месяца, отравленные то разочарованием, то тревогой, то жалостью, я поняла, что не могу больше оставаться в Каче. В ноябре я нашла предлог, чтобы уехать в Цюрих, сказав, что у меня еще есть шанс доработать свою диссертацию с профессором Вебером. Едва ли папа мне поверил — живот, даже затянутый корсетом, было трудно скрыть, и невозможно было надеяться получить докторскую степень, провалив экзамены на бакалавра, — но он разрешил мне ехать и даже дал денег на дорогу. Я, конечно же, поехала к Альберту. Он был тем утешением, которое я искала, тем бальзамом, который должен был исцелить мои раны.

Название станции — Шаффхаузен, — написанное крупными красными буквами, промелькнуло за окном поезда так быстро, что я едва не пропустила ее. Я вытянула шею, чтобы увидеть крепость XI века, которую Альберт так красиво описывал в своих письмах. Но я не увидела ни города с его мощеными улицами, ни башни с астрономическими часами — только густой лес вокруг. Я подумала: наверное, это те самые окруженные лесами окраины Шаффхаузена, где Альберт живет в качестве репетитора и готовит юного англичанина к экзаменам на аттестат зрелости? Это была временная работа, единственная, которую он смог найти после того, как в августе вышел срок его временной должности преподавателя в Винтертуре.

Я не могла рисковать и выходить из поезда, чтобы это выяснить. В моем положении это немыслимо. Если кто-нибудь увидит нас вместе, это может отразиться на его репутации и на его работе. Мы не могли себе этого позволить.

Нет, лучше уж доехать до следующей станции. Я решила остановиться в Штайн-ам-Рейн, ближайшем к Шаффхаузену городке на севере. Оттуда я намеревалась написать Альберту о своем неожиданном приезде. Он не приехал ко мне в Кач и не объяснился с моими родителями, как я просила: его жалованье составляло всего лишь сто пятьдесят франков в месяц, и он уверял, что не может просить своих родителей оплатить дорогу, поэтому я поехала к нему сама.

Из своего номера в отеле «Штайнерхоф» в Штайн-ам-Рейн я послала Альберту цветы и записку с извещением о своем приезде. Затем я устроилась в номере, в блаженной тишине, распустила корсеты, сдавливавшие мой растущий живот, и стала читать — без помех и родительских упреков. Читала и ждала.

Альберт не отвечал целый день. Я уже начинала сходить с ума. Что могло вызвать такую задержку с ответом? Может быть, он в отъезде? Или болен? А может, почта виновата? Я решилась написать еще одно письмо.

В этот раз ответ пришел быстро. Не упоминая о моем втором письме, Альберт выражал удивление и восторг, но уверял, что приехать пока не может. Он привел два довода: во-первых, у него гостит его двоюродный брат, Роберт Кох, а поскольку Роберт потерял обратный билет и ждет от матери денег на новый, то день его отъезда пока неизвестен. Во-вторых, у самого Альберта из его ста пятидесяти франков в месяц не осталось на билет до Штайн-ам-Рейн.

Письмо заканчивалось бесчисленными «любимая» и «милая колдунья», но никакие ласковые прозвища не могли меня успокоить. Неужели он думает, что меня можно так дешево купить? Как он посмел не приехать сразу же? Неужели мать наконец допекла его? Сложность с кузеном еще можно было понять — мне самой не хотелось, чтобы кто-то из его или моих родных узнал о моем визите, — но деньги? Его беременная возлюбленная почти два дня ехала, чтобы навестить его, а он не может найти тридцать франков на поезд? Сто пятьдесят франков в месяц — это немного, но при должной экономии он мог бы уже скопить небольшую сумму для обустройства дома в Цюрихе. Билет на поезд не должен был стать препятствием.

Вместе с обидной запиской пришло несколько книг из библиотеки Альберта — видимо, чтобы мне было чем заняться до его приезда. Я пыталась сосредоточиться на учебнике психологии Огюста Фореля, директора знаменитой клиники Бургхёльцли в Цюрихе, но тщетно. Особенно после того, как в назначенный день приезда пришло новое письмо с просьбами подождать еще. Альберт винил работу, кузена, финансовое положение — только не самого себя.

В этот раз я не сумела сдержать гнев. Если он не может найти ни денег, ни времени, чтобы доехать до соседней станции, после того как я ехала к нему через несколько стран, то какой верности своим обязательствам от него можно ждать? Я отправила еще одно письмо, в котором дала ему три дня. Через три дня у меня должны были кончиться деньги.

Но Альберт так и не приехал. Я напрасно прождала до тех пор, пока отель «Штайнерхоф» не стал мне не по карману. Через десять дней я вернулась в Кач одна.

Поездка не помогла мне залечить раны, а только растравила их. Видимо, с этой беременностью мне придется справляться одной, как и опасались мои родители.

<p>Глава двадцатая</p>

27 января 1902 года

Кач, Сербия

Я кричала. Мама вытирала мне лоб, а я слышала в комнате какие-то гортанные стоны. Разве с нами тут есть еще кто-то? Ведь не я же издаю такие звуки. Крик — да, но не этот отчаянный, звериный вой?

— Что это за шум, мама? — спросила я охрипшим от крика голосом.

Мама странно посмотрела на меня.

— Мица, шум здесь только от тебя.