Читаем Товарищ Кисляков полностью

— Ты меня ударил?.. — повторила Елена Викторовна, не выражая никакой жалости, никакой заботы о его ушибленном носе. — Больше я ни одной минуты не буду жить с тобой.

«Чудесно!» — подумал Кисляков, продолжая держать у носа платок и переворачивать его, точно он истекал кровью.

— Иди, куда хочешь, ищи себе комнату, но быть с тобой вместе я ни одной минуты больше не могу.

— Это ты можешь выметаться, — сказал он, нарочно употребив уличное слово, чтобы тем сильнее оскорбить жену, и в это время опять вспомнил Вронского и Анну Каренину: «Что если бы они так разговаривали во время последней трагической ссоры?»

— Ах, подлец, ах, подлец, — как-то сосредоточенно, как будто всё еще не веря самой себе, говорила Елена Викторовна. Ее высокая, подходившая почти к самому подбородку грудь начала вздрагивать от рыданий. Она повалилась своим толстым телом на диван и зарыдала. Короткие толстые ноги в чулках далеко не доставали пола. Сначала у нее были только судорожные беззвучные рыдания, потом она стала захлебываться, метаться по дивану от одного валика к другому, зажимать рот и закусывать зубами платок, как бы показывая, что сейчас может умереть.

А Кисляков подошел к умывальнику и, смочив платок водой, прижал его обеими руками к носу, точно желая этим сказать жене, чтобы она не строила из себя жертву, когда и он не в лучшем положении.

В то время, как она задыхалась, ловила ртом воздух, бессильно бросив руки на диван вдоль тела, и вся вздрагивала с залитыми слезами лицом, Кисляков ходил по комнате и мысленно говорил:

«Прекрасно. По крайней мере теперь всё выяснилось. Развод так развод».

И первое, что пришло ему в голову при этом, была мысль о бульдоге: что теперь эту гадину он расподдаст отсюда.

Ничто не приходит сразу. Прежде он без содрогания подумать не мог, что между ним и Еленой Викторовной могут возникнуть когда-нибудь мещанские пререкания о деньгах. Он боялся даже намеком оскорбить Елену Викторовну, сказать ей, что она живет на его счет и ему еще связывает свободу. А вот сейчас он неожиданно перешагнул эту черту без всякого усилия и даже с увлечением от жестокой борьбы.

Он стоял перед Еленой Викторовной и с холодной жестокостью, которой сам в себе удивлялся, смотрел на нее, как бы ожидая дальнейших представлений.

Вдруг губы Елены Викторовны, искусанные и вспухшие, задвигались и, не вполне закрываясь, нечленоразделно проговорили:

— Уйди… Уйди хоть на время… умоляю.

— С величайшим удовольствием, — сказал Кисляков.

Он взял фуражку и с размаху растворил дверь в коридор. В ту же минуту от двери отскочила тетка и зажала обеими руками лоб, на котором сразу вскочила шишка, так как она, пригнувшись, подсматривала в замочную скважину. У противоположной стены коридора стояли ребята из отряда имени Буденного, а у дверей всех комнат — жильцы.

XLVI

Прежде ссоры с женой протекали таким образом: в самых сильных случаях (когда говорилось о разводе, о самоубийстве) Ипполит Кисляков, хлопнув дверью, уходил из дома и не возвращался до поздней ночи, а если было у кого переночевать, оставался там до утра.

Тогда Елена Викторовна начинала беспокоиться, ей приходили мысли о том, что он, может быть, бросился сейчас с площадки шестого этажа или под трамвай, и через час к ней принесут его изуродованное тело.

Она кидалась по всем знакомым, с ужасом бегала даже на реку. И когда, в последней степени тревоги, проклиная себя за свою несдержанность, находила его, то у нее уже ничего не оставалось, кроме радостных слез при виде его живым и здоровым.

А Кисляков иногда даже говорил ей, что он действительно был недалек от самоубийства, потому что эта ссора «поразила его отсутствием высшего начала в их отношениях». И ему своим самоубийством хотелось ей показать, как тяжело воспринял он этот разлад с ней и потерю ее любви к нему.

На самом деле он ни разу не был близок к самоубийству, разве только для взвинчивания самого себя говорил вслух, идя из дома по улице в неизвестном направлении:

«Вот брошусь с шестого этажа, она тогда спохватится, да уж поздно». И тут начиналась жалость к самому себе, а потом и жалость к жене, к ее отчаянию, одиночеству после его смерти. В этот момент он шел домой и рассказывал жене о предполагавшемся самоубийстве для того, чтобы она на будущий раз остерегалась от таких выступлений, а кроме того, — чтобы вызвать ее жалость к нему и усилить примирение.

«Глупый! — восклицала тогда Елена Викторовна, испуганная и в то же время счастливая от такой сильной любви его к ней. — Ну разве так можно?..».