Читаем Тотем и табу полностью

Однако дальнейшие соображения показывают, что не нам одним приходится нести ответственность за подобную смелость. Без допущения наличия массовой психики, без признания непрерывности в чувственной жизни людей, дающей возможность не обращать внимания на прерываемость душевных актов вследствие гибели индивидуумов, психология народов вообще не могла бы существовать как наука. Если бы психические процессы одного поколения не находили своего продолжения в других, если бы каждое поколение должно было заново приобретать направленность в жизни, то в этой области не было бы никакого, почти никакого развития. Отсюда возникают два новых вопроса – насколько можно доверять психической беспрерывности в пределах смены поколений и какими средствами и способами пользуется каждое поколение, чтобы передать свое психическое состояние последующему? Не стану утверждать, что все эти вопросы достаточно выяснены, что простая устная передача традиции, о которой прежде всего думают, здесь может помочь. В целом психология народов пока мало задумывается над тем, каким образом создается необходимая непрерывность душевной жизни сменяющих друг друга поколений. Отчасти, по-видимому, все происходит благодаря наследованию психических предрасположенностей, но те все-таки нуждаются в известных побуждениях индивидуальной жизни для того, чтобы проснуться к полной действительности. В этом, наверное, и заключается смысл слов поэта:

Еще сильнее затруднило бы понимание признание того факта, что бывают душевные движения, столь бесследно подавляемые, что они не оставляют никаких остаточных следов. По счастью, таковых движений на самом деле нет. Даже самое сильное подавление оставляет после себя искаженные замещающие душевные движения и проистекающие из них реакции. Значит, мы можем допустить, что ни одно поколение не в состоянии скрыть от последующих своих более или менее значительных душевных процессов. Психоанализ доказал, что каждый человек в своей бессознательной душевной деятельности располагает аппаратом, который позволяет истолковывать реакции других людей, то есть устранять искажения, каковые другой человек совершает при выражении своих чувств. Бессознательное усвоение и понимание обычаев, ритуалов и установлений, в которых отразилось первоначальное отношение к праотцу, могло этим путем обеспечить более поздним поколениям преемственность указанных чувств.

Другое сомнение могло бы возникнуть как раз со стороны тех, кто придерживается аналитического образа мыслей. Первые предписания морали и нравственные ограничения первобытного общества мы рассматриваем как реакцию на деяния, давшие зачинщикам само понятие о преступлении. Они раскаялись в этих деяниях и решили, что те не должны больше повторяться, что эти поступки впредь не принесут никакой пользы. Такое творческое осознание вины не заглохло среди нас до сих пор. Мы находим его у невротиков – в качестве асоциальной меры, творящей новые предписания морали и возводящей непрерывные ограничения; мы видим в нем раскаяние в совершенных преступлениях и предосторожность против тех дел, которые предстоит совершить[272]. Но если нам вздумается искать у этих невротиков поступки, обусловившие такие реакции, то нас ожидает разочарование. Нет никаких поступков, есть лишь порывы, движения чувств, стремящихся ко злу, и воплощения этих порывов сдерживаются. Осознание вины невротиками опирается исключительно на психическую, а не на фактическую реальность. Невроз вообще характеризуется тем, что ставит психическую реальность выше фактической, реагирует на мысли столь же серьезно, как нормальные люди реагируют на действительность.