Читаем Тотем и табу полностью

Нам известно, что между богом и священным (тотемным или жертвенным) животным существуют различные взаимоотношения: 1) каждому богу обыкновенно посвящается какое-нибудь животное, нередко даже несколько; 2) при некоторых особенно священных («мистических») жертвоприношениях богу приносили в жертву именно посвященное ему животное; 3) бога часто почитали в образе животного, или, иначе говоря, животные пользовались почитанием долгое время после эпохи тотемизма; 4) в мифах бог часто превращается в животное, нередко в посвященное ему животное.

Само собой напрашивается предположение, что бог является животным-тотемом; что он развился из животного-тотема на более поздней ступени религиозного мировосприятия. Но все дальнейшие обсуждения становятся излишними, если признать, что тотем является заменой отцу. Это первая, первичная форма замены отца, а бог – замена позднейшая, когда отец снова обретает человеческий облик. Такое новообразование, производное от корня всякого религиозного развития (из тоски по отцу), стало возможным с того времени, когда многое принципиально изменилось – как в отношениях к отцу, так и, может быть, в отношении к животным.

О подобных изменениях нетрудно догадаться, даже если не принимать во внимание зачатки психического отчуждения людей от животного и стадию разложения тотемизма благодаря приручению домашних животных. В положении, создавшемся благодаря устранению отца, скрывается фактор, который с течением времени должен был значительно усилить тоску по отцу. Братья, соединившиеся для убийства отца, каждый по отдельности стремились стать равными отцу и выражали это желание принятием в пищу тотема-заместителя на трапезе. Данное желание должно было оставаться неосуществленным вследствие давления, которое оказывают узы братского клана на каждого участника. Никто не мог и не должен был достигнуть совершенного всемогущества отца, которого все исподволь жаждали. Поэтому на протяжении долгого времени злоба на отца, толкавшая на противостояние, слабела, а тоска по отцу возрастала, и так мог сложиться идеал, содержавший всю полноту неограниченной власти праотца, против которого велась борьба, и готовность ему подчиняться. Исходное демократическое равенство всех соплеменников стало невозможно сохранять вследствие противоречивых культурных изменений; проявилась склонность – в связи с почитанием отдельных отличившихся людей – вновь оживить былой отцовский идеал через создание богов. В настоящее время нам кажется возмутительным допущение, будто человек становится богом и будто бог умирает, но эта мысль не вызывала протеста даже в представлениях классической древности[258]. Возведение убитого некогда отца в божество, от которого племя ведет свой род, было при этом гораздо более серьезной попыткой искупления, чем ранний договор с тотемом.

Не стану утверждать, что в этом развитии найдется также место для великих богинь-матерей, которые, может быть, повсеместно предшествовали богам-отцам. Но кажется несомненным, что изменение в отношениях к отцу не ограничивалось религиозной областью, что оно последовательно переносилось на иную область человеческой жизни, на которой тоже отразилось влияние устранения отца, а именно на социальную организацию. С возникновением «отцовского» божества общество, не знавшее отца, начало превращаться в патриархальное. В семье восстановилась прежняя первобытная орда, отцы возвратили бо́льшую часть своих прежних прав. При этом социальные достижения братского клана не погибли, а фактическое различие между новыми отцами семейств и неограниченным во власти праотцом орды было достаточно велико для того, чтобы обеспечить продолжение существования религиозной потребности, чтобы сохранить неудовлетворенную тоску по отцу.

В сцене жертвоприношения богу племени отец действительно присутствует дважды – как бог и как тотемическое жертвенное животное, но при попытке понять это положение следует избегать толкований, которые поверхностно объясняют его аллегорией и забывают при этом об исторических наслоениях. Двойное присутствие отца соответствует двум сменяющим друг друга во времени ситуациям. Здесь нашло пластическое выражение амбивалентное отношение к отцу, а также победа сыновней привязанности над враждебными чувствами. Победа над отцом и его величайшее унижение становятся залогом последующего наивысшего триумфа. Значение, приобретенное жертвоприношением повсеместно, состоит в том, что оно дает удовлетворение отцу за причиненное оскорбление в том же действии, которое сохраняет напоминание об этом злодеянии.