Конечно, это была Липучка. Не знаю, как она нашла дорогу. Лео считает, что помог ее исключительный нюх. Наверно, запомнила дорогу, когда ехала с нами в машине доктора Мурджия. Интересно, где она теперь, – вернулась домой или околачивается вокруг клиники… Может быть, еще попытается проникнуть внутрь снова?

Глава четвертая

Синьора Эвелина оставалась в «Вилла Радьоза» до самого Нового года. Поскольку в ее палате была свободная диван-кровать, администрация больницы разрешила детям оставаться на ночь. Пообщаться с мамой им почти не удавалось, потому что, принимая снотворные таблетки, она по большей части спала, но они не оставляли ее ни на минуту, даже в буфет за булочками и бутербродами ходили по очереди. И во время визитов Тамары кто-то из них оставался в комнате.

Перед тем как заснуть, Коломба по обыкновению подумала: «Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, Филиппо. Спокойной ночи, граф Райнольди. Позаботьтесь там, пожалуйста, о Карлито. Возьмите его на ручки, покачайте, утешьте. Я знаю, папа, что это не твой сын. Но он наш брат. Спой ему одну из тех песенок, которые так смешили Лео, когда он был маленьким. Спой ему ту колыбельную, которой Дьюк научил маму, чтобы петь для меня, – да, про принца карабали. Только для Карлито принца нужно заменить на принцессу».

Коломба не понимала, как такое возможно, что за все время пребывания жены в больнице Риккардо Риккарди ни разу не пришел ее навестить. И даже ни разу не позвонил.

– Предвыборная кампания! – оправдывала его Тамара Казе. – Нужно ковать железо, пока горячо. Такого высокого рейтинга у него до сих пор еще не было. Люди сочувствуют, переживают. Опросы показывают, что, если бы выборы были завтра, ваш отец набрал бы семьдесят пять процентов голосов.

– Он нам не отец, – механически отвечала Коломба.

Ее по-прежнему беспокоило состояние матери: та продолжала молчать и смотреть перед собой ничего не выражающим взглядом. «Риккардо меня ненавидит» – это была единственная фраза, которую им время от времени приходилось от нее слышать.

На экране телевизора, стоявшего на старинном комоде рядом с кроватью, брат и сестра могли утром и вечером созерцать своего отчима, произносившего предвыборные речи в духе Каррады. Как и раньше, они были направлены против иностранцев, но теперь становились все более ядовитыми.

«Сейчас все мы должны быть вместе с ним. По вине приезжих, установивших свои порядки в доме его жены, он лишился сына, о котором так мечтал», – драматически провозглашала Камилла Гальвани из гостиной «Сюрпризов и слез».

Ночью кто-то написал пульверизатором на стене Упрямой Твердыни:

Лео и Коломба узнали об этом из выпуска новостей на канале «Амика». Анонимные авторы граффити были представлены в нем героями и выразителями всеобщего негодования.

Похороны Карлито, которого они продолжают называть Джанриккардо, транслировались по каналу «Амика» и «Телекуоре». Белый гроб, весь покрытый цветами, – маленький, как коробка для куклы, – несли вдвоем Мильярди и тибурон.

«Несчастная мать не может присутствовать на похоронах, потому что еще находится в стенах клиники», – заунывными голосами объясняли телекомментаторы.

Неужели они не знают, что маме никто ничего не сказал о похоронах? И нас двоих никто даже не спросил, хотим ли мы там присутствовать. Почему? Ведь мы уже не маленькие и можем решать такие вопросы сами.

Похоронили его в желтой распашонке, которую связала Пульче. Откуда я знаю? В сумке, которую мы с тетей Мити передали для мамы, не хватало только ее. И еще петушка из вой лока. Может быть, кто-то – медсестра или сам Большой Джим (все-таки он его отец) – в последний момент вложил ему в руки игрушку. Бедный Карлито! Американский петушок-талисман не принес ему счастья.