Ирен Де Ниро

Топливо.

Часть 1.

После завтрака в новом детском саду у меня заболел живот. Боль была так сильна, что мне пришлось преодолевать убеждение "жаловаться стыдно", чтобы рассказать о своей беде воспитательнице. Для меня, получившей в наследство от отца трудные отношения с буквой "р", любое обращение к той воспитательнице было мучением, а для неё иногда – забавой, а иногда – раздражением. Карина Юрьевна. За порядком она следила менее тщательно, чем ее старшие коллеги. Похожая на огромную куклу с пушистыми светло – жёлтыми волосами и толстыми губами, Карина Юрьевна имела уставший взгляд и недовольное выражение лица, словно мы все были её личной обузой.

Воспитательница, выслушав о моем недомогании с серьёзным видом, отправила меня полежать, и я послушно направилась в кроватку. В это же самое время вся группа собиралась гулять. Вдруг все исчезли! Карина Юрьевна, нянечки, дети… Абсолютно все! Я осталась одна!

Брошенная и обиженная, лёжа в кроватке наедине со своей болью, я прошла через сомнения, страх… И решила, что мне срочно нужно к маме!

Мама была самая красивая, мягкая и тёплая, с чёрными, вьющимися волосами, полукруглыми бровями над выразительными карими глазами. У неё были большие красные губы и несколько очень красивых золотых зубов! Иногда старшие сёстры делали себе и мне почти такие же зубы из серебристой фольги… Орлиным носом и смуглой кожей мама была похожа на старых цыганок, которых мы иногда встречали в нашем районе, когда возвращались из детского сада.

– Гляди, как они на тебя смотрят! Пойдешь жить к ним? – пошутила она однажды зимой.

Две цыганки в пуховых платках шли навстречу к нам, смотрели на меня улыбаясь и, когда мы поравнялись, воскликнули:

– Это же наша девочка?!

– Ваша, ваша! – пошутила мама.

Тогда они спросили меня:

– Пойдешь к нам?

Я испугалась и спряталась за маму, а они все вместе рассмеялись…

Обычно мама была задумчивой. Часто она сердилась, или ругала старших сестёр, или ссорилась с папой. При этом она с энтузиазмом боролась с моими аллергиями и диатезом, следила за диетой, готовила жгучие мази и водила к врачам. А мои интересы, увлечения, желания, детские потребности, проблемы и очень важные вопросы оставались без её внимания и участия…

В моменты моих болезней она переживала и заботились ещё активнее. Могла лишний раз приложить свои тёплые, мягкие губы к моему лбу, чтобы проверить температуру. Да, я твёрдо решила, что мне нужна мамина забота! Нельзя было терять драгоценный момент недомогания! Я была уверена, что мама разберется с моей невыносимой болью, с брошенностью, защитит меня и успокоит! Поэтому я встала и пошла.

Кое-как разогнувшись и сдерживая гримасу страдания, я вышла на улицу, чтобы "отпроситься" у воспитательницы к маме на работу, уверяя её, что знаю дорогу. Естественно, Карина Юрьевна никуда меня не отпустила. Но, отметив, что я бледна, стала звонить маме. Дозвониться не смогла, поэтому отправила меня в группу. Я послушалась и пошла. Только, пройдя мимо входа, очень неожиданно для себя оказалась между кустами и забором.

Бетонный забор был высоким, но не самым высоким из тех, что я видела раньше. Изучала я свой забор долго. Он был ажурным: состоял из множества вытянутых по вертикали бетонных ромбиков, соединённых друг с другом в четырёх горизонтальных рядах. Между этими ромбиками были отверстия такой же формы. Снова сомнения и страх…

Желание спастись от боли и обиды в объятиях мамы было сильнее страха, поэтому я встала своей ножкой в отверстие забора! Затем другой ногой и, как по очень неудобной лестнице, вскарабкалась наверх! А там, цепко и надежно ухватившись, я перелезла на другую сторону забора. Очень аккуратно спустилась на землю и, оказавшись за территорией детского сада, обрадовалась!

До маминой работы было примерно триста метров с горки, с одной двухполосной дорогой через ул. Берзина, плюс турникет в "АФТОТЭКе ", работу которого контролировал дяденька на проходной.