Читаем Том II полностью

Письмо Андрея

Оленька, родная, пишу Вам из кафе, где в первый раз. Оно около бульваров, но благообразное и неподвижное. В Париже много таких полупровинциальных кафе, и в них в это время – скоро шесть – у столиков сидят чьи-то подруги и жены и ждут. Сейчас появятся – из контор и банков – мужчины, и у каждой в глазах будет довольное и гордое: «c’est mon homme». Они правы – не надо любить, блаженствовать, изнемогать, чтобы радоваться простой и сладкой мысли: есть защита от бедности, от искушений, от страха перед людьми, сближающие успехи и веселое вдвоем непризнавание поражений. Пускай у иных эта опора случайная, ненадолго, все-таки остаются какие-то обеспеченные, осмысленно-счастливые дни.

Пишу Вам, мой добрый друг, медленно, смотрю, сравниваю, завидую, карандаш всё время наготове, вид рассеянный, кругом давно решили: поэт. Появляются первые мужчины, сначала, как водится, поцелуй, потом садятся, обнявшись или рука в руке. Быстро что-то рассказывают, должно быть, отчет за день, причем говорят больше женщины, заглядывая просительно, как будто ожидают одобрения. Иные пары немолодые, влюбленные жесты у них неуклюжие. Мне не мешает, что у всех выходит одинаково, что, может быть, они играют в любовь – без подъема, лениво, по привычке себя принуждая. Само это принуждение кажется мудрым – оно закрепляет отношения, единственно нежные, без которых нет ни опыта, ни таланта. Оленька, поймите, я думаю так не от одиночества и зависти, я кровно ощущаю этих правильных спокойных людей. И знаете, в чем они особенно правы – что не только любовное омертвение, кухня, дети, но и такие капельку лукавые свидания, в меру острое вино и что-то молодящее, заражающее в чужой нежности и возбужденности.

Напротив забавная пара. Она – веселая, изящная девчонка, белокурая, длинноногая, несколько хрупкая, на детской смешной головке соломенный, перевязанный лентой и широкий внизу колпачок, почему-то набок, и от этого неожиданный оттенок – разухабистый и бедовый. Он – южанин, ширококостый, маленький, в дымчато-сером «богатом» костюме, неубедительно взрослый и, видимо, новичок в Париже, всё время кипит, требует, жалуется, уродливо жестикулируя, как где-то на юге – и вдруг склоняя тяжелую голову на ее плечико. Такие двое и внешне подходят и вообще отлично спелись, но представить их вместе не хочу, как будто у меня отнимают.

Кого еще описать? Вот неизбежные, как везде, неудачницы, которым некого ждать, которые пойдут за кем угодно. Их больше снаружи, несмотря на холод – все-таки там движение. Как и все кругом, они спокойные и скромные. У многих добрый, понятливый взгляд, выражающий собачью покорность: только бы найти хозяина, приласкаться и преданно служить. Пытаюсь вообразить, как осчастливлю одну такую, как незаметно она возвысится, наш уют. Всё это слишком неправдоподобно, и воображение меня уводит в область близкую и грустную.

Так слоняюсь до ночи по разным кафе, радуюсь милым людям, гадаю о них, мысленно завожу дружбу и пробую новых друзей в чем-то убедить – по своему последнему опыту. Иногда по привычке выжимаю из себя «новое», схватываю, записываю. Объясните, Оленька, зачем – у меня дома десяток тетрадей, которых никогда не приведу в порядок. А не запишу – бухгалтерское, ноющее опасение, что пропадет.

По вечерам, особенно в местах, где русские, часто вижу прежних знакомых. Некоторые кланяются, другие рассеянно смотрят мимо. Тогда тянет подойти и вызвать живые, слышные, ко мне обращенные слова. Но знаю наперед, о чем вспомнят, спросят, какие будут возмущенные жалобы и сравнения. Потом позовут в гости, чтобы поднести ту же скуку «en gros». Я, конечно, не пойду и стану бояться новой встречи и этого кафе. Ни к кому, Оленька, не подхожу и отправляюсь домой.

На моем пути – через спокойные, приличные улицы – особенно теперь, в холод, редко попадаются поздние, вроде меня, гуляки. Иногда торжественно проплывает длинная, даже в темноте блистающая, машина. Догоняю кого-то – одинокая, озябшая женщина. У меня соблазн повести к себе, какого не бывает в другое время: в воспоминании столько уединенных пустых ночей с книгой, всегда растравляющей, и с невозможностью заснуть и так успокоительно ощутить рядом женский голос, горячие колени, мягкую уютную рубашку. Это невероятно исполнимо, и тогда какая-то перемена – хотя бы на час-другой – обеспечена. Но перемены, начальной ломки, первых чужих, от себя удаляющих, слов я боюсь и прохожу дальше – так нерешительно – что у бедной женщины надежда. Она улыбается, и в эту минуту необходимость усилия пугающе-близка, и я – виноватый и пристыженный – почти бегу.

Когда позвоню у подъезда, и откроется дверь, знаю – все кончено. Войдя к себе, подымаю шторы: напротив огромный, давно изученный дом, и я, как мальчик – исподтишка, из темноты – жадно смотрю туда, где бывают молодые женщины. Некоторые из них – очень редко в такое время – показываются полуодетые, занятые своими ночными приготовлениями. Согласился бы на любую: каждый раз не могу простить себе, что один. Потом зажигаю свет – на самом верху у меня флирт, неудобный в смысле этажей, зато отвлекающий и веселый. Правда, он бесцелен – я не спущусь, не разбужу консьержки, не буду со страхом возвращаться. Я постараюсь насильственно себя усыпить – как больной перед действием хлороформа, тоскливо недоумеваю, что надо перестать думать, воображать, грустить, надо уничтожиться и проснуться другим, беднее и проще, со всегдашней утренней скукой.