Читаем Том 7. Дневники полностью

Луначарский делает оговорки — все и всё: надо две точки над е.

Письмо Разумника, которое я огласил, в сущности, дало перевес окончательный.

Бенуа — опять все наоборот (чем я): он говорил за допущение иногда эстетической оценки. Тут уж я поддержал комиссара, который голосовал за твердое проведение отсутствия эстетической оценки.

31 января

Вчерашнее.

Артистическая — всегдашнее: бутерброды, передними — аккомпаниатор (молчит, — он зарабатывает). В углу — баритон (как все) — фрак, красноватое лицо.

Перед моим выходом — Люком. Люком — это маленький красный микрокосм. Розовая спинка, розовая грудка и ручки, красное все (юбочка, трико). Маленькая — вьется. От этого у смотрящих начинается правильное кровообращение, меньше есть и курить. Такое появляется во второй части «Фауста».

* * *

Юноша Стэнч (провожавший меня до дому). Мы — дрянь, произведения буржуазии. Если социализм осуществится (я образован, знаю четыре языка и знаю, что он осуществится), нам останется только умереть. Мы не имеем понятия о деньгах (обеспечены). Полная неприспособленность к жизни. Октябрьский переворот все-таки лучше февральского (немного пахнет самодержавием). Все — опиисты, наркоманы. Модно быть влюбленным в Кузмина, Юрьева (женщины — нимфоманки). Эфир. Каждый вечер — три телефонных звонка от барышень («Вы так испорчены, что заинтересовали меня»).

Нас — меньшинство, но мы — распоряжаемся (в другом лагере современной молодежи). Мы высмеиваем тех, которые интересуются социализмом, работой, революцией и т. д.

Мы живем только стихами. За пять лет не пропустили ни одного издания. Всё наизусть (Бальмонт, я, Игорь Северянин, Маяковский… тысячами стихов). Сам пишет декадентские стихи (рифмы, ассонансы, аллитерации, танго). Сначала было 3 Б (Бальмонт, Брюсов, Блок); показались пресными, — Маяковский; и он пресный, — Эренбург (он ярче всех издевается над собой; и потому скоро все мы будем любить только Эренбурга).

Все это — констатированье. «И во всем этом виноваты (если можно говорить о вине, потому что и в вас кто-то виноват) — вы отчасти. Нам нужна была каша, а вы нас кормили амброзией».

«Я каждые полгода собираюсь самоубиться».

* * *

Студенцов рассказал мне «Легенду» Толстого.

На сцену Художественного театра упала бомба.

Люком — красный микрокосмик.

14 (1) февраля

Вчера (31 января).

Евгения Федоровна <Книпович>. Черный агат. Шея. Духи. Есть и то, что в современной молодежи, но пострадала от того и — борьба. Тихо слушать. Стриндберг, Ибсен, Григорьев.

Женщина, может быть, тоже может пройти Фаустовский путь. — Честность к жизни.

Сидеть у печки и читать Достоевского.

«Мне хорошо». Всегда читает.

Вечером не пускают.

Трудно — как всегда в семье, где все друг друга очень любят.

Польская и немецкая кровь.

* * *

Заседание (Зимний дворец.). Луначарский более усталый. Конкурс иллюстраций к Некрасову. Кто может?

Сомнения в результатах конкурса.

И один и два столбца.

Новый шрифт.

Луначарский предложил мне Некрасова. Я ссылаюсь на Чуковского и Евгеньева. Утверждается Чуковский.

* * *

Сегодня с П. О. Морозовым: история изданий Некрасова: первое посмертное четырехтомное издание по свежим следам, с дельными примечаниями (Скабичевский и др.). Второе — печаталось у Глазунова, издатель — Федор Алексеевич Некрасов. Корректура была поручена Морозову. Он исправил ошибки, когда же собрался взяться за исправление пропусков, ему сказали, что Федор Алексеевич — коммерсант, и не стоит.

Суворинские издания — перепечатки с этого, с возрастающим враньем (до помещения дважды одной и той же строфы).

В 1876 г. Морозов переписал «Пир на весь мир» (рукопись была на один день, он просидел ночь над перепиской).

У Морозова — четырехтомное издание с вклейками и вписанными местами новоопубликованного.

* * *

Существуют два разных текста нецензурных мест «Воскресенья» Толстого. Оба одновременно изданы Чертковым в Лондоне.

«Легенда» сценична (менее конспективна, чем некоторые сцены «Живого трупа».

20 (7) февраля

Стало известно, что Совет народных комиссаров согласился подписать мир с Германией. Кадеты шевелятся и поднимают головы.

Люба рыдала, прощаясь с Роджерс в «Elevation» (патриотизм и ma femme[81]), — оттого, что оплакивала старый мир. Она говорит: «Я встречаю новый мир, я, может быть, полюблю его». Но она еще не разорвала со старым миром и представила все, что накопили девятнадцать веков.

Да.

Патриотизм — грязь (Alsace-Lorraine = брюхо Франции, каменный уголь).

Религия — грязь (попы и пр.). Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Иисуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой.

Романтизм — грязь. Все, что осело догматами, нежной пылью, сказочностью — стало грязью. Остался один ELAN[82].

Только — полет и порыв; лети и рвись, иначе — на всех путях гибель.