Читаем Том 6. Черный город полностью

— Ну так вот: была я там. Что и как говорить, я еще дома придумала. Пошла не с пустыми руками — взяла с собой последний цветок георгина, про эти цветы есть в здешних краях поверие: сколько таких цветов девушка себе в волосы приколет, столько будет у нее в этом году женихов. Так вот, прихожу я с цветком к Матильде. Девушки ее большей частью на веранде сидят; увидели меня и впились глазами в мой георгин. Ведь каждая из них жениха ждет! Спрашиваю про Розу, отвечают: она в комнате мадемуазель Матильды, вышивает. И правда, сидит Розика рядом с твоей крестной, работает. Поболтали мы о том, о сем, как обычно, а потом я вдруг возьми да этак хитро и переведи разговор на георгин: «Кому, говорю, его отдать? Ты, Розалия, уже свой цветок получила». А она улыбается и говорит в ответ: «Получила, да и потеряла. Значит, и жениха потеряла». И тут я спрашиваю, как задумала: «А, интересно знать, где же ты его потеряла?» Розалия засмеялась, на щечках ямочки — если бы только ты их видал, Тони! — и отвечает: «В парке, в трактире, когда господин Кендель… Когда это было, тетя Матильда?» — «Во вторник вечером, вернее, ночью», — подсказала мадемуазель Клёстер. Я, конечно, прикинулась удивленной. «Ночью? — спрашиваю. — Непонятно! Что вы там делали ночью?» Розалия посмотрела на меня чистым и таким горделиво-спокойным взглядом — видно, не поняла, что я допытываюсь, подумала, что я ее храбростью восхищаюсь, и поясняет: «Документ один мне нужно было подписать в присутствии свидетелей. О наследстве». — «И кто же был свидетелями?» — спрашиваю. «Господин Кендель, говорит, и Дёрдь Гёргей».

Юный сенатор подскочил, как ужаленный.

— Дёрдь Гёргей? — мрачным тоном переспросил он. — Что ж, это мне полезно знать.

— Не выдумывай сам себе врагов! Ведь все же ясно?

— В каком смысле?

— В таком, что Розалия ни в чем не повинна.

— Откуда вы это знаете?

— Я же сказала: по ее взгляду, да и по тому, с какой простотой она рассказала о своей ночной прогулке в парк. Виноватый человек никогда не поступил бы так на ее месте.

— Мамочка, вы — самая лучшая мать на свете! Но в этих вещах вы не разбираетесь! Из вашего рассказа я, например, сделал совсем иной вывод.

— Как так?

— Я осуждаю все это и во многом виню мадемуазель Клёстер.

— Почему? Представь себе: приходит господин Кендель, опекун Розалии, и просит по важному делу отпустить ее с ним. Разве не обязана была Матильда отпустить девушку?

— Допустим, но как попал туда Дёрдь Гёргей?

— Это я, право, не знаю, но и не считаю существенным.

— Все это нехорошо! Ах, как скверно! — горестно воскликнул сенатор и сжал ладонями виски, словно боясь, что его голова вот-вот разломится. Глаза его налились кровью. — То, что вы рассказали, матушка, может быть, и верно, — старый пройдоха Кендель действительно имел право вызвать Розалию. Но повод! Подумайте, мама, какой повод! Нужно было, видите ли, подписать документ в присутствии свидетелей! Так почему же его нужно было подписывать ночью, в загородном трактире, о котором идет такая дурная слава? Ведь это же место любовных свиданий! Разве она не могла подписать этот документ в пансионе?

Тут госпожа Фабрициус захохотала, да так, что у нее даже слезы навернулись на глаза.

— Ах ты, глупое дитя! Почему же ты, не дослушав, перебиваешь меня? Я как раз и собиралась рассказать тебе, что отправились они в загородный трактир потому, что документ этот положено было подписать в присутствии самого вице-губернатора.

— Подожди! Я понял! Понял! — хлопнул себя ладонью по лбу Фабрициус. — Теперь все понятно. Вся картина ясна. Разумеется, при этом был вице-губернатор. Там он и схватил Нусткорба. В городе, да еще днем, Гёргей, разумеется, не мог появиться.

И молодым сенатором овладела такая радость, что он пустился в пляс, подскочил к матери и осыпал ее поцелуями.

— Да перестань ты! — кричала та. — Еще, чего доброго, задушишь! Не прыгай ты, как овечка, завидевшая соль! Посиди Хоть минутку спокойно, дай досказать остальное.

— Как? Есть еще и остальное?

— Главное только сейчас и начинается.

— Спасибо, мамочка. Теперь я совершенно спокоен, и «остальное» меня не интересует.

— А вдруг? Послушай лучше, что было потом. Я спрашиваю Розалию: «Ну, а георгина тебе не жалко?» Она улыбнулась: «Жалко. Цветок жалко — не жениха!» — «Конечно, — говорю я, — раз цветок георгина уже побывал в твоих волосах, замуж ты обязательно выйдешь». А тут Матильда вмешалась: «Розалия не верит этой примете». — «Напрасно, примета верная, — отвечаю. — По крайней мере, в вашем случае. Ведь уже и сваха к вам пришла и даже в этой самой комнате сидит!»

Обе они посмотрели на меня: уж не заговариваюсь ли я? А я продолжаю: «А эта сваха — я. Предлагаю тебе, Розика, руку сына моего, будь его женой!»

Лицо сенатора запылало.

— Мама, если вы это сделали… — срывающимся голосом воскликнул он.

— Ну конечно, я это сделала! А что тут такого?

— Да ведь это безумнейший поступок! Ведь это еще было слишком рано делать…

— Отчего же рано, если она любит?

— Она сказала? — пробормотал, как в лихорадке, Фабрициус.

— Не сказала, но и скрыть тоже не сумела.