— Когда мы одни, по имени меня зови.

— Неловко мне, — отвечала она с улыбкой. — Никогда не решусь, наверно!

— А я решился!

— Ведь пан Михал рыцарь, пан Михал отважный, пан Михал солдат!..

— Кшися! Любимая!

— Мих…

Но закончить слово Кшися не решилась и спрятала лицо в муфту.

Обратно пан Михал с Кшисей домчали мигом, по дороге больше ни о чем не говорили, и только уже у ворот маленький рыцарь спросил еще раз:

— Скажи мне, было ли тебе грустно после вчерашнего?

— Было мне и грустно, и стыдно… Но хорошо на удивленье, — добавила она чуть тише.

Они умолкли и больше не глядели друг на друга, чтобы не привлекать чужого внимания.

Но предосторожность эта была излишняя: никто и не глянул в их сторону.

Правда, и Заглоба, и пани Маковецкая выскочили навстречу приехавшим, но взгляды их были устремлены только на Басю и пана Нововейского.

У Баси не то с мороза, не то от волнения пылали щеки, а Нововейский ни на кого не глядел. Тотчас же в дверях он откланялся. Напрасно тетушка уговаривала его остаться, напрасно и сам Володыёвский, который был в отменном настроении, приглашал его отужинать — отговорившись службой, он уехал. Тетушка молча поцеловала Басю в лоб, а она тотчас ушла к себе и не вышла к ужину.

На другой день пан Заглоба, перехватив где-то Басю, спросил ее:

— Ну что, вчера пана Нововейского холодной водой окатила?

— Ага! — отвечала она, кивнув и моргая ресницами.

— Ответствуй, что ты ему сказала?

— Разговор был короткий, он рубит сплеча, но и я без хитростей — нет, говорю!

— За поступок хвалю! Дай я тебя расцелую! А он что? Так легко от тебя отказался?

— Спрашивал, не изменю ли я со временем решения. Жаль мне его, да нет, нет, не будет толку.

Тут Бася раздула ноздри и тряхнула вихрами, чуть грустно, словно задумавшись.

— Скажи мне, какие у тебя резоны? — сказал Заглоба.

— И он про это спрашивал, да только зря; ему не сказала и никому не скажу.

— А может, — промолвил Заглоба, быстро заглянув ей в глаза, — может, в сердце твоем скрытый от всех сантимент таится?

— Не сантимент, а дуля! — воскликнула Бася.

И, сорвавшись с мест, чтобы скрыть смущение, затараторила:

— Знать не хочу пана Нововейского! Знать не хочу! Никого не хочу знать!! И что тебе, ваша милость, и что всем вам до меня за дело?

Тут она расплакалась.

Пан Заглоба утешал ее, как умел, но она весь день ходила надутая и злая.

— Михал, — сказал за обедом Заглоба, — ты уедешь, а тем временем Кетлинг нагрянет, красавец писаный! Не знаю, устоят ли перед ним наши барышни, боюсь, обе будут от него без ума.

— Вот и славно! — отвечал Володыёвский. — Просватаем за него панну Басю.

Бася вдруг уставилась на него и спросила:

— А что же, сударь, ты о Кшисе так не печешься?

— Милая Бася, чары Кетлинга тебе пока неведомы, но скоро ты узнаешь их власть.

— А Кшися не узнает? Ведь это же не я пою:

Тут в свой черед смутилась и Кшися, а коварная змейка ужалила снова:

— Я у пана Нововейского щит попрошу от стрел укрыться, а где найдет бедная Кшися защиту, коли ее стрела настигнет?

Но Володыёвский, уже опомнившись, отвечал сурово:

Может, и она сумеет защититься не хуже…

— Хотела бы знать — почему?

— Да потому, что она не столь ветрена, а благоразумию и рассудительности у нее поучиться можно.

Пан Заглоба и тетушка ждали, что строптивый гайдучок тут же кинется в атаку, но, к великому их удивлению, Бася, склонив голову над тарелкой, прошептала:

— Если пан Михал сердится, то прошу прощения и у него, и у Кшиси. 

 ГЛАВА XI

Пану Михалу дозволено было ехать любой дорогой, какая ему глянется, и он завернул в Ченстохову, на Анусину могилу. Там выплакавшись вволю, он двинулся дальше, в плену свежих еще воспоминаний, и невольно думал, что все же тайное обручение с Кшисей было несколько преждевременно. Он смутно чувствовал: в скорби и в трауре есть нечто священное, чего нельзя касаться, пока оно само не развеется, не поднимется облачком к небу и не исчезнет в небесных высях.

Случалось, правда, что вдовцы женились через месяц или два после похорон, но они не собирались до этого постричься в монахи, да и удар не настигал их на пороге счастья столь долгожданного. Впрочем, если грубые эти души не понимали святости скорби, то стоило ли следовать их примеру?

Словом, ехал пан Володыёвский на Русь, а укоры совести спутники его были. Но, стараясь быть справедливым, он брал вину на себя, а не перекладывал бремя ее на Кшисю.

Ко всем мучившим его мыслям прибавилось еще и опасение, что и Кшися в глубине души не одобряет его поспешности.

— Сама она никогда бы не сделала этого, — говорил себе пан Михал, — а имея благородное сердце, и от других такого же благородства desiderat![41]

При мысли, что он мог показаться ей столь ничтожным, его охватывал страх.