Тимофей прошелся по берегу. Новые домики близ щуровых круч улыбались ему. Они образовали собой улочку. Что это за строения? И почему домики пустые? Где их хозяева, и кто они? Ничего Тимофей узнать не мог. Побродил по берегу и другим переулком опять вышел на главную улицу. Проходил не спеша, читал: «Аптека», «Станмаг», «Детские ясли». Тимофей глазами искал ту улочку, что, бывало, вела к отцовскому дому, и не мог отыскать. И куда она запропала? Прочитал: «Парикмахерская». Усмехнулся в усы: «И в Трактовой имеется это добро — благодать мужчинам». Не думал подстригаться, а ноги сами переступили порог. Из любопытства: все же интересно было узнать, хороша ли в Трактовой парикмахерская. Молоденькая мастерица подстригла закурчавившийся затылок, подровняла бороду, усы, побрызгала одеколоном, причесала. Тимофей не спеша вынул кошелек, отсчитал мелочь и спросил:

— Дочка, а где тут проживали Шаповаловы?

— Какие Шаповаловы?

— Илья Фомич…

— Такой у нас не жил…

— А где живет Голубкова Евдокия?

— Тетя Голубка? Она в Прискорбном… Тут, недалеко.

— А Шаповаловы, говоришь, не жили?

— Нету, дедусь, у нас Шаповаловых… Какие такие Шаповаловы?

«Вот так и забылось все, подросли новые люди, и Шаповаловы для них вовсе не существовали, — размышлял Тимофей, шагая по улице. — Да оно и понятно. Откуда ей, этой девчушке, знать, жили в станице Шаповаловы или не жили, коли ей самой от роду не более двадцати годков?..» И вдруг Тимофей остановился. Перед ним, раскинув саженные ветки, поднималось к небу черностволое дерево-великан. Посмотрел на дерево — и не разумом, а сердцем узнал: это был тот осокорь, что когда-то сторожил порог отцовского дома. Вот он, шаповаловский свидетель, стоит среди станицы. Как же он уцелел? Почему его не срубили под корень, не уничтожили? Или та гроза, что в тридцатом прокатилась над Трактовой, его не коснулась? А где же дом и где порог? Длинное одноэтажное строение, крытое шифером, с усмешкой смотрело на Тимофея своими широкими окнами. Просторный двор огорожен штакетником, и обсажен молодыми топольками, и полон шумливой детворы, — наверно, собрались сюда детишки со всей станицы. Осокорь укрыл ветками добрую половину двора и половину дома. Видно, жилось осокорю привольно. Под его ветками играли дети, и ни одна белокурая головка не повернулась и не спросила: «Дедусь, а кто ты и что тебе тут нужно? И чего ты так смотришь? Может, и твой внук тут, среди нас?» Молчал и осокорь. Не узнал Тимофея. Чернел могучим стволом и шелестел треугольными, твердыми и желтыми, будто отштампованными из меди, листьями. И вдруг осокорь зашумел сильнее: наверно, все же узнал Тимофея, обрадовался и что-то непонятное говорил ему. На детишек падали оранжево-красные листья, а Тимофей смотрел и смотрел на черный ствол дерева, и чудилось ему, что перед ним стоял не осокорь, а Илья Шаповалов. «Ну вот, батя, мы и повстречались… Как же, батя, случилось, что вы тогда с Гордеем не вернулись в станицу?» И как только Тимофей обратился мысленно к отцу, погибшему вместе с братом Гордеем где-то в горах, сердце у него сдавило, а в груди заколотилась такая страшная боль, что он уже не рад был, что приехал в Трактовую; никакие перемены, увиденные в станице и по дороге, его уже не радовали, и ничего, кроме осокоря, он не видел. Ноги подкосились, и он тяжело опустился на землю, придавив спиной штакетник. Глаза закрылись, по заросшим щетиной щекам потекли слезы, и вмиг пропали, исчезли и осокорь, и молоденькие тополя, и дом под шифером. Завертелась, как на карусели, замоталась земля, и Тимофей, проваливаясь, как в пропасть, увидел картину далекую и давно забытую.

Глава 7

Память состарилась, поизносилась. Потому-то и картины прошлого рисовались тускло, как в тумане. Проступали чуть приметные контуры — сразу ничего не разобрать. Все же Тимофей увидел и дождливый вечер, темный и сырой, и лошадей, тянувших бричку. Это с ярмарки вернулись отец и брат Гордей. Еще в позапрошлую субботу они увели продавать двух породистых дойных коров и увезли на бричке откормленного, пудов на восемь, кабана. И почему-то задержались на ярмарке. В доме начали тревожиться: а не случилось ли чего в дороге? Но, к счастью, поездка была удачная. Ни коровы, ни кабан в дом не вернулись, и Тимофей успокоился. Помогал брату распрягать коней, мокрых и от дождя и от пота. Снимая хомут с услужливо протянутой конской шеи, Тимофей спросил у брата, почему они так долго задержались на ярмарке. Гордей скупо ответил:

— Опосля, Тимофей, опосля потолкуем… Отведи коней в конюшню. Прикрой попонами и овса не давай. Пусть охолонут.

Подошел Илья Фомич, стащил с брички одубевший от дождя брезент. Обошел бричку, ощупал что-то лежавшее под сеном.

— Покупку сгружайте в сарай, — сказал он негромко, обращаясь к Гордею. — Прикройте сеном да побольше наваливайте. — И к Тимофею: — Дедусь еще не спит?

— Умащивался в своей конуре, — ответил Тимофей. — Может, уже и заснул…