— Все одно Воскобойниху не уговоришь. К тому же в воскресенье у нее вечер воспоминаний. Так что уезжать из станицы она не собирается.

— Что это за вечера воспоминаний?

— Старым людям бывает скучно. Вот они и устраивают между собой беседы о прошедшем времени.

— Скучно? А телевизор?

— Не по ихним глазам. А еще бывают вечера песен. Ты бы послушала, доню, как они поют! Заслушаешься!

— А что Селиверстов?

— Поощряет. Говорит, что получил указание от самого Щедрова — ничему не перечить.

— Когда же Щедров давал такое указание?

— Должно быть, когда навещал пансионат. А Селиверстов сам тоже песельник, да еще какой! — Дарья улыбнулась, видимо представив себе, как поет Селиверстов. — Голос у него басовитый. А подыгрывает на гармони дед Семен. Уже в годах, пальцы заскорузлые, а по клавишам бегают проворно.

— Как же они проходят, эти вечера?

— Обыкновенно. Сперва, для запева, кто-то начинает вспоминать, как жил, где бывал, что делал. Ему подсобляют другие. В прошедшее воскресенье про свою жизнь поведал кузнец Аким Нестеренко. Такой из себя высокий и жилистый. Где он только не побывал за свою жизнь — и на гражданке и в партизанах. На войне кузнечное дело ему пригодилось: подковывал лошадей и на колеса натягивал шины — словом, кузнец. Рассказал, как он подковал одного фрица, — смех! Хорошо тогда побеседовали. А в нынешнее воскресенье послушаем бабку Воскобойниху. Она же два раза в Москве бывала. В Ленинград тоже ездила. Бедовая старуха!

— Кто же приходит на вечера?

— Только свои.

— А мне можно? От парткома?

— А чего же? Приходи. Интересные бывают разговоры.

«Вот оно, оказывается, что. Бабка Воскобойникова готовится к вечеру воспоминаний, а я полагала, что она поедет в гости к сестре, — думала Аниса, направляясь в пансионат. — И что это за вечера воспоминаний и вечера песен? Я ничего об этом не знаю. Телевизор не смотрят. Свои у них интересы, свой гармонист, свои песни и свои рассказчики. И нет им никакого дела до того, что какой-то Евсей Застрожный возвращается в Вишняковскую, а жить ему негде…»

Одноэтажное кирпичное здание пансионата стояло на высокой кубанской круче и внешним своим видом, особенно если смотреть сверху, походило на печатную букву Е. Три зубца этой буквы были обращены во двор, так что три входные двери с поднятыми ладонями-козырьками смотрели на улицу. От дверей вели вымощенные кирпичом дорожки. Тут же стояли невысокие, удобные для отдыха скамейки. Перед окнами росли сирень и жасмин. К шиферной крыше тянулись молодые каштаны.

Главная стена своими широкими окнами была обращена к Кубани. Видимо, архитектор был с душой поэта, потому что, планируя дом, позаботился, чтобы те, кто в нем будет жить, могли из своих комнат любоваться живописным и любимым с детства пейзажем. Хорошо были видны и низкие, укрытые вербами берега, и сверкающая даль переката, и темный лес вдали, и песчаные отмели — словно разбросанные лоскуты мокрого картона. Под кручей лежала обширная пойма, вся засаженная овощами. Капустный лист отливал сизой сталью, картошка уже отцвела и темнела высокими, пышными кустами. В стороне стояла насосная станция, и серебрились, убегая от нее, стежки-ручейки.

В левом крыле здания разместились кухня и столовая, светлая и просторная, с окнами от пола до потолка, и тоже с видом на Кубань. В столовую можно было пройти не только по коридору, а и со двора. В среднем крыле находилась гостиная с диванами и креслами, со столиками для газет и шкафом для книг. На самом почетном месте стояли телевизор и радиоприемник. Архитектор позаботился и о таких бытовых удобствах, каких раньше в Вишняковской вообще не было: каждые две комнаты соединялись небольшой прихожей, из которой вправо и влево двери вели в жилые комнаты, а прямо — в общий для обоих жильцов умывальник с горячей и холодной водой, душ и теплый туалет.

Глава 40