Читаем Том 3. Собачье сердце полностью

— Ввиду того и принимая во внимание, дорогие товарищи, что имена мы нашим трудовым младенцам дали Роза и Клара, предлагаю почтить память наших дорогих борцов похоронным маршем. Музыка, играй!

И наш капельмейстер, заведующий музыкальной секцией, звучно заиграл: «Вы жертвою пали». Все встали в страшном смятении, и в это время окрестность вдруг огласилась рыданием матери № 2 Дарьи вследствие того, что ее младенчик Розочка на руках у нее скончалась.

Была картина, я вам доложу! Первая мать, только сказав Ванькину:

— Спасибо тебе, сволочь, — брызнула вместе с конвертом к попу, и тот не Кларой, а просто Марьей окрестил ребеночка в честь матери.

Весь отставший старушечий элемент Ванькину учинил такие октябрины, что тот еле ноги унес через задний ход клуба.

И тщетно наша выдающая женщина-врач Оль-Мих. Динамит объясняла собранию, что девочка умерла от непреодолимой кишечной болезни ее нежного возраста, и была уже с 39 градусами, и померла бы, как ее ни называй, никто ничего не слушал. И все ушли, уверенные, что Ванькин девчонку похоронным маршем задавил наповал.

Вот-с, бывают такие штуки в нашей милой отдаленности.

С почтением, Капорцев

Принимать бокс за классовую борьбу — глупо.

Еще глупей — принимать классовую борьбу за бокс.

Не каждый не делающий своего дела, забастовщик.

«Время — деньги». Принимай поэтому деньги вовремя.

«Английская болезнь» не всегда консерватизм.

Иногда это — просто рахит.

Если ты бездейственен по натуре, не вступай в Совет Действия.

Совет короля плюс Совет Действия не создают еще советской системы.

Объявить забастовку незаконной — нельзя. Можно — просто объявить забастовку.

Водить массы за нос — еще не значит быть вождем.

Туманными фразами Лондона не удивишь: в нем и без того туманно.

Не объясняй лондонского томским — тебе не поверят.

Если в палате лордов темно — не удивляйся: «высший свет» — одно, а электрический свет — другое.

Не суди забастовщиков за «нарушение тишины». Из-за них ведь затихла вся Англия.

Конституция — как женщина. Ей не следует хвастать старостью.

Присягая королю, можешь покраснеть. Присяга твоя от этого не станет красной присягой.

Входя в Букингемский дворец, не говори: «мир хижинам». Это совершенно неуместно.

На Бога надейся, а с епископом Кентерберийским не спорь.

Не бойся политики. Она отнюдь не жена Поллита.

Не говори «дело в шляпе», если знаешь, что дело в кепке.

Если ты джентльмен, не входи в парламент в короне: головные уборы снимать обязательно.

Снявши парик, по голове не плачут.

Ол. Райт

Мощный звонок перешиб «Шествие сардара».

— С вами говорит администратор ленинградских, московских и провинциальных театров, — сказал голос на фоне бубнов «Сардара», — желательно переговорить с вами по делу.

— Приезжайте ко мне в два часа дня.

— А в час? — спросил далекий администратор.

— Ну... хорошо.

Администратор выключился, затем обогнал Америку и явился в час без четверти.

Гость одет был в пиджак, полосатые брюки, ботинки на пуговках. Гость был с лысиной, бородкой и печальными глазами.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я, изумляясь тому, что при госте нет портфеля.

Впрочем, отсутствие портфеля возмещалось наличием драгоценного камня в засаленном галстуке, по всем признакам — изумруда.

— Мерси, — сказал гость, — фамилия моя — Суворов-Таврический.

— Скажите, — воскликнул я, стараясь, чтобы изумление мое не приняло неприличных форм. — Без сомнения, Таврический — ваш псевдоним?

— Нет, — ответил гость, — как раз Таврический — фамилия, а псевдоним — Суворов. По отцу я — Таврический, а по матери — Котомкин.

— Таким образом, вы — Котомкин-Таврический.

— Да, — подтвердил гость. — Вам, может быть, моя фамилия неприятна?

— Помилуйте! — воскликнул я.

— О вас много и тепло говорил мне Бобров в Ленинграде. Вы знаете Боброва?

— К сожалению, нет... Но я много слышал о нем хорошего, о Боброве, — поспешил я утешить гостя.

Как известно, люди, говорящие о вас много и тепло, редки. Гораздо чаще встречаются такие, что говорят мало, но пакостно, поэтому я сразу взял Боброва на заметку.

— Вы Ленинград знаете? — спросил Суворов.

— Как же!..

— В том месте, где трамваи поворачивают с проспекта 25 Октября, направляясь к «Европейской» гостинице, и где стоит...

— Громаднейший бюст! — подтвердил я.