Управление банком велось настолько по-семейному, что постепенно почти все журналисты и не менее ста пятидесяти членов теперешней палаты депутатов, люди большей частью заведомо неплатежеспособные или даже живущие одними лишь долгами, стали фигурировать в бухгалтерских книгах банка в качестве должников. Список этих клиентов также был приложен к отчету Альвизи; в этом списке наряду с одним только депутатом правых Арбибом фигурируют левые депутаты почти всех оттенков, причем сумма долга каждого равняется 500–600 тысячам франков. Среди них значится и лицо, носящее глубокоуважаемую во всем мире фамилию [Менотти Гарибальди. Ред.], а также два министра нынешнего правительства — Гримальди и Мартини; Гримальди является даже одним из юрисконсультов банка с годовым окладом в 25000 франков. Этого уже вполне достаточно, но это все относилось к 1889 г., это было еще только начало и даже еще не панамино, а всего лишь панаминетто, совсем, совсем маленькая панама.

Слухи об этих и других делишках, — среди них, разумеется, были и преувеличенные, — стали один за другим постепенно распространяться среди публики после того, как речь Колаянни дала этому толчок. Публика начала изымать свои вклады из Римского банка — в течение нескольких дней было изъято свыше 9 миллионов из общей суммы вкладов в 14 миллионов — и принимать с недоверием его банкноты. Правительство почувствовало, что теперь настало время действовать. То, что столько лет одно министерство взваливало на другое — урегулирование вопроса о банках и бумажных деньгах, — теперь надо было решать в спешном порядке. В первых числах января начались переговоры о слиянии обоих римских и обоих тосканских банков в одно крупное кредитное учреждение, и одновременно министерство отдало распоряжение о новой ревизии банков. Национальный банк, который должен был составить ядро нового учреждения, отказался, разумеется, безоговорочно принять на себя все грехи Римского банка; он чинил препятствия и усиленно торговался. Все это стало известно публике; недоверие переросло в панику. Город Рим изъял из Римского банка свои вклады на сумму свыше миллиона, сберегательная касса также забрала свой вклад на сумму свыше 560000 франков. Акции Римского банка, упавшие после речи Колаянни до 670 фр., 15 января котировались уже только по 504 фр. при их номинальной стоимости в 1000 франков. На севере страны уже начали отказываться принимать банкноты этого банка.

Но тут в публику проникли слухи о еще более поразительных результатах новой ревизии Римского банка. Правда, князь Джулио Торлониа выплатил свой долг: 13 января он внес 4 миллиона, 14 января еще 600000 фр., а 15 — остальные 2 миллиона. Правда, директор Танлонго и кассир Лаццарони в погашение своих долгов передали банку все свое большое состояние. Правда, «одно очень высокопоставленное лицо» — газета «Corriere di Napoli»[388] сделала прозрачный намек на короля [Умберто I. Ред.] — уплатило банковский долг министра Гримальди и членов его семьи. Правда, конституционно-радикальный депутат Фортис заявил, что ему кредит был предоставлен как юрисконсульту банка. Но какое это имело значение по сравнению с сообщением о том, что согласно данным новой ревизии Римский банк, имевший право выпуска банкнот на сумму в 70 миллионов, пустил их в обращение на сумму в 133 миллиона; что для сокрытия этого факта в книгах банка фигурировали фиктивные кредиторы, за которыми якобы числилось до 49 миллионов, и что директор Танлонго взял 25 миллионов по простой квитанции, датированной лишь 3 января 1893 г. («Secolo»[389] от 21–22 января). Поговаривали также и о том, что золотой запас, хотя и оказался в порядке, но только потому, что барон Микеле Лаццарони, племянник главного кассира, взял взаймы на несколько дней специально для этой цели некоторое количество миллионов наличными у своих деловых друзей в Швейцарии, пообещав вернуть эти деньги in natura [в натуральном виде. Ред.] сразу же после ревизии; впрочем, это будет стоить известных усилий, так как правительство тем временем наложило арест на все фонды Римского банка. И вот повсюду поднялся шум по поводу разоблачений, имена 150 депутатов назывались с большей или меньшей точностью и определенностью, и уже нельзя было отрицать, что по крайней мере последним трем кабинетам все это дело было известно, что они регулярно и в больших количествах предоставляли деньги банка в распоряжение своих приверженцев для избирательных целей, что они часто обсуждали эти растраты в совете министров и, вполне отдавая себе отчет в той ответственности, которая ложилась на них за эти растраты, сознательно их утаивали, следовательно поощряли дальнейшие растраты.

Каким бледным выглядел после этого отчет Биаджини, опубликованный, наконец, в «Corriere di Napoli» 19–20 января! Панамино было налицо.

III