Читаем Том 2. Повести полностью

Морони успокоился. И правда, нынче долго возились с отправлением. Какой-то помещик сдавал в багаж упряжку лошадей вместе с рессорной коляской. Хотелось ему завтра в Пеште выехать на бега в собственном экипаже. С этой погрузкой было много хлопот, и паровоз тоже надо было напоить-накормить. Взяли воду и уголь. Но вот раздался второй звонок, а Пишта Тоот все не появлялся. Черт бы побрал эти сигареты!

Морони в беспокойстве высунулся в окно. Кондуктор запирал уже двери вагонов. А за окном сгустилась вечерняя мгла. На перроне сновали какие-то люди, но уже никого нельзя было различить.

— Пишта! Где ты? Пишта, скорей!

Никто не отозвался. Никто не подходил к его купе. Станционный служитель стоял рядом с колоколом, сейчас раздастся третий звонок и поезд отправится — только без Пишты. Но ведь это ужасно. Куда он запропастился? Не может быть, чтоб он с тех пор не вернулся — если б хотел.

Что? Если б хотел? Значит, надо предположить, что он не хотел. Странно, черт подери! Право же, очень странно! Тревога кольнула его острым жалом, и какое-то смутное, неопределенное подозрение закралось в душу.

Да нет, не может быть. Вот лежит его баул, вот его плащ — словом, все пожитки. Нет, нет. Пишта Тоот не посмел бы так посмеяться над своим другом! Ведь это он придумал поездку в Лошонц! Конечно, с ним что-то случилось, а может, попал в какую-нибудь историю по дороге к табачнику или на обратном пути.

Но вот раздался третий звонок, змея вагонов всколыхнулась и тронулась; Морони бросился вон из купе, но дверь была уже заперта. Тогда в отчаянье он толкнулся в противоположную дверь — о, удача, эта дверь была только прикрыта, — и без помех спрыгнул вниз. Осиротевшим чемоданам ничего не оставалось, как пропутешествовать в Лошонц самостоятельно.

Оказавшись по другую сторону поезда, Морони должен был подождать, пока пронесется длинный состав, и лишь тогда отправился на поиски Тоота. На вокзале он его не нашел и тогда обратился прямо к дочке табачника:

— Был ли у вас господин Тоот?

— Был.

— Он покупал сигареты?

— Да, двадцать штук.

— Куда он пошел от вас?

— Он вернулся на вокзал вон через ту дверь.

— Уму непостижимо! — хрипло воскликнул Морони.

Он расспрашивал станционных служителей и рабочих. Очевидцев оказалось множество: одни видели, как Тоот выходил, другие — как возвращался.

Несомненно было одно: купив сигареты, Тоот вернулся на вокзал. Но куда он девался? Ведь не мог же он провалиться сквозь землю?

Телеграфист отчетливо помнил, что в момент отправления поезда Тоот пробежал мимо него.

— Куда?

— Не знаю, не помню. Но второпях он отдавил мне ногу, это я могу подтвердить под присягой — мозоль до сих пор болит.

— Вполне вероятно, что этот осел, — не удержался от крепкого словца Морони, — в последнюю секунду вскочил в соседний вагон. Вот дьявольщина!

Расстроенный, он почесал свою взмокшую голову, сдвинув на затылок серую шляпу с пучком перьев тетерки.

— Черт возьми, а мне-то что теперь делать? Дать телеграмму в «Корону» и объяснить, почему я остался? Но как написать? Или дать телеграмму начальнику станции, чтоб снял с поезда чемоданы?

Морони вошел к Михаю Брозику, начальнику станции, и рассказал о случившемся.

— Слышал ты что-либо подобное?

Брозик иронически усмехнулся, пряча улыбку под усами, свисающими в виде подковы.

— Думается мне, — сказал он, — что Пишта Тоот не уехал.

— Почему ты так думаешь?

— Почему? Думаю — и точка. Откуда мне знать, почему я так думаю!

— Говорю тебе, его видели, когда он возвращался из табачной лавки.

— Да, возвращался. Затем, чтоб своими глазами увидеть, как поезд тебя увозит.

— Но никто не видел, чтобы он выходил во второй раз.

— Глупости! Откуда ты можешь знать, какой он раз выходил, когда его видели. Мне, по крайней мере, кажется, что он должен был выйти два раза.

— Да, ты прав, — растерянно согласился Морони.

— Да и кто мог бы запомнить точно — ведь на перроне была такая суматоха!

— Но я не могу себе представить, — кипятился Морони, — я решительно не могу себе представить, чтоб он не хотел ехать со мной. Он же сам затеял…

— В том-то и дело.

— Я тебя не понимаю.

— О, святая наивность!

— Но почему, какая причина? Вот что ты мне скажи…

Начальник станции пожал плечами.

— Ха, откуда мне знать. Бесспорно одно: напрасно бранят железную дорогу поэты. Эти ослы утверждают, будто железная дорога — олицетворенная проза, будто железная дорога убивает романтику. А я скажу тебе, мой милый: с помощью железной дороги можно сварганить такую любовную драму, что самый знаменитый драматург облизнется. Я именно с этой точки зрения рассматриваю железную дорогу, и поверь, у нее великое будущее.

— Ты просто безумец, Мишка Брозик. Тебя одолевают бредовые фантазии — вот и все.

— Нет, нет, черт возьми, железная дорога должна была появиться хотя бы только для этого! Миру осточертели подмененные письма, из которых рождаются сценические интриги, набили оскомину катанья в лодках по озеру для пробуждения первой, робкой любви и садовые беседки для нежных свиданий. Должно, должно было появиться это чудовище нового мира и прогрохотать надменно: «Я одел вселенную в новое платье».