Читаем Том 2. Повести полностью

— К Колоши загляну! — загадочно шепнул ему Апро.

— Уж не убить ли его решились?

— Что ты! Я хочу обнять его.

— Кого? Колоши?

— Да-да, господина Колоши, моего будущего зятя.

— Ну, такого нам, пожалуй, не отведать, насколько я знаю этого кичливого господина.

Гм. Посмотрим. — И он хлопнул себя по карману, разбухшему от выцветших и пожелтевших бумаг.

Жужа почистила ему одежду, а сам он тщательнейшим образом причесался перед зеркалом, сделав безукоризненный пробор; потом набросил новую накидку, которую надевал только в церковь или на заседания городского муниципалитета и называл, будучи приверженным к латыни, — Апро окончил пять классов классической гимназии в Надьэнеде, — «decorum»[86].

Сохраняя совершенное спокойствие, Апро вышел из дома и не остановился вплоть до приемной Колоши. Он сознательно нанес визит Колоши в банке, так как не хотел встречаться с тетушкой Мали. (Чего доброго, он задушил бы ее и угодил бы из-за нее в тюрьму!)

В приемной сидел у стола один лишь секретарь. Сапожный мастер почтительно поздоровался с ним и на вопрос, что ему угодно, ответил, что желает говорить с господином Колоши.

— Сегодня это невозможно, — отклонил его просьбу секретарь. — Господин председатель сегодня в плохом настроении и распорядился, чтобы я никого не пропускал к нему.

— Прошу вас, скажите ему, пожалуйста, что к нему пришел Иштван Апро.

— Ну, вас-то я тем более не пропущу, поскольку сегодня в газете появилась скандальная статья в связи с некоей девицей Апро, неприятно задевшая шефа. Уж не отец ли вы этой девицы?

— Я и есть, а кто, собственно говоря, вы такой, что не хотите пропустить меня, члена городского муниципалитета?

— Удивительно, что вы не знаете, — надменно произнес в нос секретарь. — Я Ракоци.

— Вот как? Понятно. Как раз позавчера я пожертвовал форинт на перевезение вашего праха на родину *, — язвительно ответил сапожник.

И, не обращая более внимания на Ракоци, Апро с шумом распахнул обитую зеленым сукном дверь, не пропускавшую никаких звуков извне, и оказался в святилище всемогущего председателя.

Тот как раз стоял у окна спиной к двери и смотрел в театральный бинокль (разглядывая какую-то хорошенькую визави); поэтому он не мог видеть вошедшего, но полагая, что это его секретарь, бросил через плечо:

— Ну, что там, Арнольд?

— Я желал бы поговорить с вами, сударь, — прозвучал резкий голос почтеннейшего Апро.

Колоши раздраженно обернулся, услышав, что это голос не Арнольда Ракоци. Когда же он увидел сапожника, лицо его покрылось смертельной бледностью и из рук выпал бинокль, со звоном ударившийся об пол.

Колоши не был трусом. Он был венгерским дворянином. Состояния он, правда, не унаследовал от доблестных предков (свою доходную должность он получил благодаря собственной ловкости), зато унаследовал благородную кровь и спесь. Он не боялся ни шпаги, ни пули, ни человека (ни, наверное, даже бога), однако боялся так называемых «сцен», считая, что именно они могут погубить его. А пост этот был ему нужен. Он любил пожить хорошо, по-барски изысканно. Шампанское, женщины, хорошие лошади были его страстью.

Поэтому сейчас он смертельно испугался: ведь у него было основание ожидать крупной сцены. Ну что же! Придется ее пережить. Он изругал бы любого за то, что его потревожили, но этот человек сегодня был для него неприкосновенен. Он и сам почувствовал, что тот «в своем праве». Колоши попытался изобразить любезную улыбку (хотя сам скрежетал зубами в ярости на Ракоци).

— Садитесь, друг мой Апро, — проговорил он сдавленным голосом, пытливо всматриваясь в лицо противника, однако, к своему удивлению, не обнаружил на нем гнева, — наоборот, на лице Апро была написана почтительная кротость.

Нет, Колоши — опытный тактик и не даст ввести себя в заблуждение. Сапожник очень хитер и коварен. Он наверняка замыслил что-то недоброе, если явился, надев на себя личину. Колоши предпочел бы, чтобы тот ворвался с грохотом, вне себя от ярости. Тогда бы легче было его спровадить. Председатель чувствовал, что так сапожник опаснее.

— Спасибо, я не сяду. Вы, очевидно, знаете, зачем я пришел? — Тихо, медленно выговаривая слова, спросил почтеннейший Апро.

— Узнаю, когда скажете.

— Что ж, скажу. Мне все известно. Я читал газету и нашел ваше письмо, которое вы написали моей дочери.

По тонкому лицу Колоши пробежала еле заметная гримаса; но он остался стоять у окна, холодный, как статуя, скрестив руки на груди.

— Я не хочу тратить слова впустую, да и пришел я сюда не браниться, потому как перебранка — глупая штука, от которой только печень может разболеться, — а просить справедливости, чтобы вы, милостивый государь, насколько возможно, исправили дело. Вы, разумеется, предпочли бы, чтобы я, как этакий кавалер, вызвал вас на дуэль и вы пулей из своего револьвера покончили бы со мною и со всем делом. Но я всего-навсего простой сапожник; я не хочу вашей крови и не отдам своей. Я работаю только с такими кожами, которые еще не продырявлены, а посему скажу вам вот что: милостивый государь, вы согрешили, исправьте теперь это.