Читаем Том 2 полностью

Результатом этого восстания было самое решительное отделение пролетариата от буржуазии. Чартисты и раньше вовсе не скрывали, что они готовы добиваться своей Хартии всеми средствами, даже путём революции. А буржуазия, которая теперь вдруг поняла, какую опасность представляет для нес всякий насильственный переворот, и слышать больше не хотела о «физической силе», желая осуществить свои цели одной лишь «моральной силой» — как будто эта последняя является чем-либо иным, кроме прямой или косвенной угрозы применения физической силы. Это был один из спорных пунктов, который, однако, впоследствии был устранён утверждением чартистов, — в такой же степени достойных доверия, как и либеральная буржуазия, — что они тоже не призывали к физической силе. Вторым и важнейшим спорным пунктом, который как раз и способствовал оформлению чартизма в его чистом виде, был вопрос о хлебных законах. В отмене этих законов была заинтересована радикальная буржуазия, но не пролетариат. Прежняя чартистская партия раскололась поэтому на две партии, политические принципы которых на словах были совершенно сходны, на деле же — совершенно различны и несовместимы. На Бирмингемской национальной конференции в январе 1843 г. представитель радикальной буржуазии, Стёрдж, предложил исключить из устава чартистской ассоциации самое название Хартии, мотивируя своё предложение тем, что название это после восстания связано с воспоминаниями о насильственных революционных действиях; связь эта, впрочем, существовала уже несколько лет и г-н Стёрдж раньше не находил нужным против неё возражать. Рабочие не пожелали отказаться от этого названия и, когда при голосовании вопроса Стёрдж потерпел неудачу, этот квакер, ставший вдруг верноподданным, покинул зал заседания в сопровождении меньшинства и организовал из радикальной буржуазии некую «Ассоциацию борьбы за полное избирательное право». Этому буржуа, недавнему якобинцу, воспоминания вдруг стали так неприятны, что даже название всеобщего избирательного права (universal suffrage) он заменил смехотворным названием: полное избирательное право (complete suffrage)! Рабочие осмеяли его и спокойно пошли дальше своим путём.

С этого момента чартизм стал чисто рабочим движением, освободившимся от всяких буржуазных элементов. Органы печати, требовавшие «полного» избирательного права, — «Weekly Dispatch», «Weekly Chronicle», «Examiner» и др. — мало-помалу впали в тот же бесцветный тон, что и остальные либеральные газеты, защищали свободу торговли, нападали на десятичасовой билль и на все специально рабочие требования и вообще обнаруживали мало радикализма. Во всех конфликтах радикальная буржуазия становилась на сторону либералов против чартистов и вообще в центре своего внимания ставила вопрос о хлебных законах, который для англичан является не чем иным, как вопросом о свободной конкуренции. Благодаря этому радикальная буржуазия совершенно подпала под влияние либеральной буржуазии и играет сейчас в высшей степени жалкую роль.

Зато чартисты-рабочие с удвоенной энергией приняли участие во всех битвах пролетариата против буржуазии. Свободная конкуренция причинила рабочим столько страданий, что стала им ненавистной; её сторонники, буржуа, являются заклятыми врагами рабочих. Полная свобода конкуренции может причинить рабочим только вред. Все требования, которые они выставляли до сих пор — десятичасовой билль, защита рабочего от капиталиста, хорошая заработная плата, обеспеченное положение, отмена нового закона о бедных, — все эти требования, которые являются по меньшей мере такой же неотъемлемой частью чартизма, как и «шесть пунктов», направлены прямо против свободной конкуренции и свободы торговли. Поэтому нет ничего удивительного в том, — вся английская буржуазия никак не может понять этого, — что рабочие ничего не хотят знать о свободной конкуренции, свободе торговли и отмене хлебных законов, что они относятся к этому последнему требованию по меньшей мере весьма равнодушно и крайне озлоблены против его защитников. Именно по этому вопросу пролетариат расходится с буржуазией, а чартизм — с радикализмом, и буржуазный рассудок не может этого понять, потому что он не может понять пролетариата.