Читаем Том 18 полностью

Уже война 1866 г. потрясла старую Пруссию до самых ее основ. После 1848 г. стоило уже немало труда вновь подчинить старой дисциплине мятежный промышленный — как буржуазный, так и пролетарский — элемент западных провинций; все же это удалось, и интересы юнкеров из восточных провинций наряду с интересами армии снова стали господствующими в государстве. В 1866 г. почти вся Северо-Западная Германия стала прусской. Не говоря уже о непоправимом моральном ущербе, который потерпела прусская божьей милостью корона, проглотив три других божьей милостью короны[419], — теперь центр тяжести монархии значительно переместился на запад. Пятимиллионное население Рейнской области и Вестфалии было подкреплено сначала 4 миллионами немцев, присоединенных путем прямой аннексии, а затем 6 миллионами немцев, присоединенных путем косвенной аннексии, через Северогерманский союз[420]. А в 1870 г. к этому прибавилось еще 8 миллионов юго-западных немцев[421], так что в «новой империи» 14,5 миллионам старых пруссаков (из шести остэльбских провинций, где, кроме того, было еще 2 миллиона поляков) противостояло около 25 миллионов, давно уже переросших старопрусский юнкерский феодализм. Таким образом, именно победы прусской армии произвели решительный сдвиг во всей основе прусского государственного здания; господство юнкерства становилось все более и более невыносимым даже для правительства. Но в то же время стремительно быстрое промышленное развитие оттеснило борьбу между юнкерами и буржуазией на задний план, выдвинув вперед борьбу между буржуазией и рабочими, так что и изнутри в общественных основах старого государства произошел полный переворот. Основной предпосылкой монархии, медленно разлагавшейся с 1840 г., была борьба между дворянством и буржуазией, борьба, в которой монархия поддерживала равновесие. Но с того момента, когда речь пошла уже не о защите дворянства от натиска буржуазии, а об охране всех имущих классов от натиска рабочего класса, старая абсолютная монархия должна была полностью превратиться в специально для этой цели выработанную государственную форму: в бонапартистскую монархию. Этот переход Пруссии к бонапартизму я рассмотрел уже в другом месте («К жилищному вопросу», второй выпуск, стр. 26 и сл. [См. настоящий том, стр. 254—253. Ред.]). Но там не было необходимости подчеркивать один факт, который здесь имеет весьма существенное значение, а именно, что этот переход был самым большим шагом вперед, сделанным Пруссией после 1848 г., — настолько отстала Пруссия от современного развития. Она все еще оставалась полуфеодальным государством, а бонапартизм — уж во всяком случае современная государственная форма, которая предполагает устранение феодализма. Итак, Пруссия должна решиться на то, чтобы покончить с имеющимися у нее многочисленными остатками феодализма и пожертвовать юнкерством как таковым. Все это, конечно, совершается в самой мягкой форме и под звуки любимого напева: «Всегда вперед, не спеша». Так, например, обстоит дело с пресловутым положением об округах. Оно отменяет феодальные привилегии отдельного юнкера на территории его имения, но лишь для того, чтобы восстановить их в виде привилегий всей совокупности крупных землевладельцев на территории всего округа. Сущность дела остается той же, только переводится с феодального на буржуазный диалект. Старопрусского юнкера принудительно превращают в некое подобие английского сквайра, но ему вовсе незачем было особенно противиться этому, так как и тот и другой одинаково тупы.

Таким образом, Пруссии выпала своеобразная судьба — завершить в конце этого столетия в приятной форме бонапартизма свою буржуазную революцию, начавшуюся в 1808—1813 гг. и сделавшую шаг вперед в 1848 году. И если все будет идти гладко и мир будет спокойно ждать, а мы сами достаточно долго жить, то, может быть, к 1900 г. мы доживем до того, что прусское правительство действительно уничтожит все феодальные учреждения и Пруссия, наконец, достигнет того положения, в котором Франция находилась в 1792 году.