Читаем Том 18 полностью

Habemus confitentem reum [Перед нами сознавшийся виновный (Цицерон. Речь о Лигарии). Ред.]. Вот мы и привели виновника к признанию. Когда Пруссия после Седана[404] выступила со своими аннексионистскими требованиями, то говорили: новая граница обусловлена исключительно стратегической необходимостью; мы берем лишь то, что нам абсолютно необходимо для пашей защиты; внутри этой новой границы и после окончания строительства наших укреплений мы сможем противостоять любому нападению, И так оно и есть, если говорить о чисто стратегической стороне дела.

Укрепленная линия Рейна с ее тремя большими главными крепостями Кёльном, Кобленцем и Майнцем имела только два недостатка: во-первых, ее можно было обойти через Страсбург, и во-вторых, ей недоставало выдвинутой линии укрепленных пунктов, которые придавали бы глубину всему плацдарму. Аннексия Эльзас-Лотарингии помогла устранить оба эти недостатка. Страсбург и Мец образуют сейчас первую линию, Кёльн, Кобленц, Майнц — вторую. Все это — крепости первого разряда с далеко выдвинутыми фортами и способные противостоять современной нарезной артиллерии. К тому же эти крепости отделены одна от другой расстоянием, наиболее благоприятным для свободного передвижения современных колоссальных армий, и расположены в чрезвычайно удобной для обороны местности. Пока не будет нарушен нейтралитет Бельгии, французское нападение может легко быть приостановлено на узкой полосе земли между Мецем и Вогезами; при желании можно с самого начала отойти за Рейн и заставить французов еще до первого генерального сражения ослабить свои силы путем переброски войск на Мец, Страсбург, Кобленц и Майнц. Это такая позиция, с которой не сравнится по силе никакая другая во всей Европе; венецианский четырехугольник крепостей[405] был детской игрушкой по сравнению с этой почти неприступной позицией.

И как раз овладение этой почти неприступной позицией вынуждает Германию, по словам Мольтке, в течение целого полувека защищать завоеванное с оружием в руках! Самая сильная позиция не защищает себя сама, она требует, чтобы ее защищали. Для защиты нужны солдаты: значит, чем сильнее позиция, тем больше требуется солдат, и так далее, в виде вечного порочного круга. Следует еще добавить, что вновь возвращенные в родное лоно «отторгнутые братья-соплеменники» в Эльзас-Лотарингии, как оказывается, вовсе ничего не хотят знать о матери-Германии, и французам при всех обстоятельствах придется при первом же удачном случае попытаться освободить эльзасцев и лотарингцев из германских объятий. Таким образом, сильная позиция уравновешивается тем, что Германия заставляет французов встать на сторону всякого, кто захочет напасть на Германию. Другими словами, сильная позиция содержит в себе зародыш европейской коалиции против Германской империи. А при наличии этого факта никакие встречи трех или двух императоров и никакие тосты не могут абсолютно ничего изменить, и никто не знает этого лучше, чем Мольтке и Бисмарк. Мольтке осторожно дает понять это при помощи меланхолической фразы:

«Со времени наших удачных войн мы повсюду приобрели уважение, любви же не приобрели нигде!»

Такова правда в словах Мольтке. Перейдем теперь к его вымыслу [В оригинале «dichtung» — «поэзия», «вымысел»; намек на заглавие автобиографического произведения Гёте «Из моей жизни. Поэзия и правда». Ред.].

Мы не собираемся останавливаться на сентиментальных вздохах, которыми великий стратег выражает свою скорбь по поводу того, что армия, к сожалению, должна в интересах народа поглощать такие огромные суммы, и в которых он до некоторой степени выставляет себя прусским Цинциннатом, ничего так страстно не желающим, как из генерал-фельдмаршала превратиться в огородника. Еще менее собираемся мы останавливаться на уже не новой теории, будто вследствие плохого воспитания нации школьным учителем каждый немец должен быть послан на три года в высшую школу, где профессором является унтер-офицер. Здесь мы обращаемся не к национал-либералам, как это пришлось делать бедному Мольтке. Мы сразу же перейдем к тем чудовищным небылицам военного характера, которые он плел своим удивленным слушателям, вызвав всеобщее оживление Генерального штаба.