Читаем Том 1. Здравствуй, путь! полностью

После митинга и торжественного заседания Елкин для круга своих ближайших сотрудников давал банкет. Торжество носило в себе все своеобразие пустынной кочевой жизни. Гонибек двумя полуведерными чайниками таскал из куба кипяток. Шура Грохотова разливала его в стаканы, пиалы, в эмалированные и алюминиевые кружки (посуда была собрана с бору да с сосенки). Оленька подавала чай гостям. Одновременно с чаем подавался нарзан. Это странное объединение ввел Гусев: он (вечер был душен) никак не мог залить жажду и пил смесь, надеясь в ней найти утоление.

Закусывали черствым хлебом и бараниной, посыпая их крупнозернистой горькой солью. Достать нужное количество ножей и вилок не удалось (столовая кормила ужином рабочих и казахов), и Елкин, извинившись, попросил гостей устраиваться, как сумеют.

Короли укладки — Гнусарев и Бубчиков — ели одной вилкой. Гусев перочинным ножом, Широземов подбрасывал куски баранины в рот двумя обглоданными косточками. Лучше всех был устроен Леднев: он получил полный прибор, но ел не так охотно и азартно, как все прочие. Аппетит ему испортила Шура: давая нож, тарелку и вилку, она в оправдание такой заботы объявила с особым подчеркиваньем:

— Инженер Леднев принципиальный противник общего котла.

Было шумно, весело, пьяно от воспоминаний и радости. Одни доказывали, что смычку спасли кузнецы.

— Не будь наши ребята аховые, долбили бы и по сей день. Буры, буры.

Другие выдвигали в спасителей бригадира Гусева и его печку — «фальшивку».

Третьи — Петрова, так лихо взорвавшего Бородавочку.

Бубчиков с Гнусаревым рассказывали друг другу о буранах и морозах — кому сколько выпало. Калинка, склонившись к уху Елкина, говорил вполголоса, скрывая свое признание от прочих:

— Мне стыдно, я столько небылиц и подлостей думал про вас. Теперь я убедился, что вы вели меня к мудрости. Мой последний, единственный мост — моя радость. Верно, в одном нужном куда больше утехи, чем в пяти… Теперь я гарантирован от разочарования, я научился прислушиваться к действительности и уважать ее. Перед отъездом, перед расставанием… извините меня за все!

Елкин пожал протянутую ему руку и проговорил:

— Буду строить, прошу ко мне. Не буду, уйду на покой, не забудьте письмишком!

Принесли телеграммы: Фомину, Бубчикову, Гнусареву, Елкину, Гусеву, Козинову, Тансыку, Гонибеку.

Елкин вскрыл свою и прочитал:

Бригадир подал свою.

Начались рукопожатия. Елкин, окруженный поздравляющими, растерянно бормотал:

— Спасибо, спасибо, товарищи, что выхлопотали!

Леднев поднялся и вышел с болезненным чувством одиночества и своей ненужности среди радующихся.

— Что же нам еще осталось сделать? — спросил Елкин, провожая гостей. — Гусев, отникелируй-ка двадцать штук костылей! В старину последний костыль вбивали серебряный, ну мы сделаем не так торжественно.

— Для никелировки у нас нет ванн, отполировать можно.

— Ну, полируй, ладно! Это уж так, сверх обязательного, для шику.

В промежутке с двадцать второго до двадцать восьмого апреля, отделявшем смычку фактическую от торжественной, строители ощущали себя примерно так, как ощущают родители появившегося на свет, но еще не названного младенца.

Открывались и закрывались семафоры, передвигались стрелки, с севера тянулись составы бревен, досок, готовых срубов, с юга — цемент, кирпич, нефть, бензин, но недостаток завершительной церемонии умалял радость созидателей, совершившемуся придавал досадливый оттенок недоделанности.

Получили известие, что в ночь на двадцать восьмое прибудет правительственный поезд. Вечером в канун приостановили ход товарных составов и сняли срединное звено, соединяющее рельсы юга с рельсами севера.

Двадцать восьмого утром вся многокилометровая чаша урочища Айна-Булак, обставленная утесами и холмами Джунгарского Алатау, кипела волнением многотысячных пеших и конных толп, собравшихся от всех границ Союза.