Читаем Том 1 полностью

Мы слышим здесь песенный ритм, и глава называется: «Песня», — мы чувствуем музыкальную мелодию, начиная со слов: «Зачиналось, передавалось от человека к человеку»… Затем идет перечисление разных отрядов армии труда, — при каждом новом названии повышается и расширяется музыкальная волна, подходит все ближе к Журкину; и, наконец, подошла к самому сердцу: «Но про столяров еще не было слышно»… И — с легкой вариацией — повтор, нарастание волнения, уже целиком захватывающего сердце: «Не слышал еще Журкин про столяров, и сердце его…» В этом песенном, музыкальном повторе мы как будто непосредственно слышим биение сердца, биение сбывающегося — наконец-то сбывающегося! — счастья… Все, о чем тут рассказано: начинающееся, соревнование, рекорды землекопов, бетонщиков — все прозвучало бы для читателя по-иному: холодно, протокольно, если бы каждое слово здесь не было согрето страстью Ивана Журкина, его ожиданием, его порывом. Общее у Малышкина всегда проникнуто личным и является лирически напряженным. и приподнятым. Романтизм слияния личного. с общим, историческим, мировым — характерный аспект литературы социалистического реализма тридцатых годов — в высокой мере характерен для Александра Малышкина, этот романтизм сказался уже в «Падении Даира» и «Севастополе».

Начинается новый путь Ивана Журкина.

«Прочности — вот чего никогда не знал он в своей рабочей судьбе. Но теперь он упрямо захотел ее, этой прочности, он захотел ее и для завода, для всей стройки. Ибо то, что его провели приказом, было уже прочно. Приказом Журкина проводили в первый раз в жизни».

«Провели приказом» — это становится символичным: значит, есть некая сила, которой Журкин нужен, необходим, которая заботится о нем, он не одинок.

В первые дни Журкин работает чуть ли не круглые сутки.

«В двенадцатом часу появился начальник цеха, минуты две глядел на эти руки из-под очков.

— Ты что же… на деньги, что ль, такой жадный, шестнадцать часов работаешь?

Журкин, вздохнув, разогнул спину. Застеснялся.

— Да все одно, куда же время девать? Я… за дело беспокоюсь.

— Ага-а…

И начальник цеха, по имени Николай Иваныч, сам бывший столяр, угадал в глазах этого человека тоску о прочности, несомненно, знакомую когда-то и ему самому. Сказал:

— Беспокойство твое, конечно, хорошее…»

Значителен этот диалог: разговор кадровых, истовых мастеров, знающих, что такое жизнь, работа, горе и — настоящая радость.

Так впервые в жизни Иван Журкин почувствовал, что он находит свое счастье. И теперь он уже будет держаться за достигнутую прочность, бороться за то, чтобы не сгорело это счастье, как сгорел «город-заря» его юности, как сгорали всегда, извечно все «города счастья», оказывавшиеся обманными, предательски неверными, жестоко насмешливыми. Журкин все более проникается уверенностью в том, что новый, настоящий «город-заря» не может сгореть, исчезнуть, обернуться не тем, чем он кажется, не может оказаться только видимостью. Мотив видимости и сущности, кажимости — и настоящего играет большую роль в «Людях из захолустья», как и в «Севастополе». Этот лейтмотив творчества Александра Малышкина в «Людях из захолустья» развивается как утверждение мысли о том, что органические, настоящие силы жизни — это народ. Эти силы неизбежно возьмут свое, истинное, отбросят ложное. Все, что враждебно народу, — это ненастоящая сила, хотя она и может быть коварной и опасной. В «Людях из захолустья» Малышкин глубже, прочнее, чем в предшествующих своих произведениях, связал тему народа с темой партии, создал ряд запоминающихся образов коммунистов, чьи помыслы, заботы, дела направлены на то, чтобы поднять народ к такой жизни, в которой «дело стояло бы только за мастерством», счастье было бы наградой за мастерство. С полным основанием можно сказать, что роман «Люди из захолустья» проникнут народностью и партийностью, этими коренными принципами литературы социалистического реализма.

Не только Ивана Журкина и Николая Соустина, но и других героев романа, вплоть до пришедшего на стройку из деревенской глуши наивного, робкого Тишки, мать которого была побирушкой, нищенкой, вплоть до Ольги, подруги Николая Соустина, жившей в своем одиноком интеллигентском душевном «захолустье», — всех, всех роман «Люди из захолустья» звал к широте общего, исторического, мирового, к слитности личного с общим. Подобно тому как Блок призывал слушать музыку революции, Малышкин звал всех слушать главную мелодию созидания жизни — мелодию слитности. «Мы оба ищем настоящей судьбы, — говорит Ольга Николаю Соустину. — Это — когда слушаешь музыку: есть что-то обязательное, возвышенное, единственное в жизни… Какая-то вечная мелодия… Самое мучительное для меня — это… неслитность…»