Читаем Толкователи полностью

Акал поймала себя на том, что произносит слова погребального ритуала: «Теперь все то, что было прежде одолжено, погашается, а все то, что было прежде получено во владение, возвращается. Теперь все то, что было прежде потеряно, найдено, а все то, что было прежде связано, высвобождается». Шахез, стоя в молчании, выслушала ритуал до конца.

Затем наступил черед снимать шкуру. Тушу они собирались бросить на съедение трупоедам – это как раз стервятник, кружащий над йамой, привлек сперва внимание Акал; теперь они, оседлав ветер над склоном, кружили уже целой стаей. Снимать шкуру оказалось работенкой нервной и грязной, отвратительно воняющей плотью и кровью. Неопытная и неуклюжая Акал, отделяя шкуру, часто делала гораздо больше движений ножом, чем требовалось. В наказание самой себе она взялась снести вниз шкуру, скатанную и перевязанную поясами. Она ощущала себя чуть ли не кладбищенским вором, когда несла белую в коричневых пятнах шерсть, оставив тонкое изломанное тело распростертым среди камней в бесстыдстве наготы. Еще не раз перед глазами Акал вставала картина, как Шахез прижимает голову йамы и перерезает ей горло, одним длинным движением, в котором женщина и животное сливаются воедино.

«Это та нужда, что рождает нужду, – рассуждала Акал, – подобно тому как есть вопрос, что порождает вопрос». Шкура воняла навозом и смертью. Ее руки, все в запекшейся крови, заболели от тугого ремня, пока она тащилась за Шахез по каменистой тропинке, ведущей к дому.

– Я иду вниз в деревню, – сообщил Оторра, вставая из-за стола после завтрака.

– А когда ты собираешься перечесать эти четыре тюка? – спросила Шахез.

Не отвечая, Оторра собрал посуду и потащил ее в мойку.

– Будут какие-то поручения? – обратился он сразу ко всем.

– Все, что ли, уже поели? – поинтересовалась Маду и унесла головку сыра в кладовую.

– Нет смысла тащиться вниз, пока ты не можешь захватить с собой перечесанную шерсть, – сказала Шахез.

Оторра обернулся к ней, выразительно уставился на нее и отчеканил:

– Я перечешу ее, когда захочу, и заберу, когда захочу, и я не подчиняюсь в своей работе чьим-то приказам, можешь ты это понять или нет?

«Уймись, уймись же!» – мысленно кричала Акал, пока Шахез, ошеломленная этим восстанием смиренных, выслушивала Оторру. Но он не унимался, нанизывая обиду за обидой и выставляя встречные иски:

– Ты не можешь отдавать все приказы, мы твое седорету, мы твоя семья, а не кучка сезонных работников, да, это твоя ферма, но и наша тоже, ты заключила с нами брак, ты не можешь сама принимать все решения, и ты не можешь продолжать делать тут все на свой манер.

На этих словах Шахез медленно вышла из комнаты.

– Шахез! – крикнула ей вслед Акал громко и властно. Хотя вспышка Оторры выглядела недостойной, она была совершенно оправданна, и его гнев был одновременно реален и опасен. Он ощущал себя мужчиной, которого используют, и ощущал не без оснований. А поскольку он сам позволил себя использовать, сам благословил подобное злоупотребление, то теперь его гнев угрожал вылиться в полную катастрофу. И Шахез от этого никуда не уйти.

Однако она не вернулась. Маду мудро ретировалась. Акал велела Честу выйти проверить корм и питье у вьючных йам.

Трое оставшихся в кухне сидели или стояли молча. Темли смотрела на Оторру. Тот глядел на Акал.

– Ты прав, – сказала ему Акал.

Оторра удовлетворенно хмыкнул. Он был хорош в своем гневе, с пылающим лицом и горящим взглядом.

– Черт, конечно, я прав! Я и так терпел слишком долго. Только потому, что она хозяйка на ферме…

– И управляет ею с четырнадцати лет, – вставила Акал. – Думаешь, она сможет перемениться? Она всегда заправляла здесь. Ей пришлось. Ей не с кем было разделить власть. Каждому надо учиться, как вести себя в браке.

– Это верно. – Оторра снова воспламенился. – А брак – это не две пары. Это четыре пары!

Это заставило Акал подскочить на месте. В поисках помощи она инстинктивно обратила свой взгляд на Темли. Та сидела тихая, как обычно, облокотясь локтями на стол, и собирала крошки, выстраивая из них крохотные пирамиды.

– Темли и я, ты с Шахез, Вечерние и Утренние, прекрасно, – сказал Оторра. – А как насчет Темли с Шахез? Что насчет тебя и меня?

Акал растерялась окончательно.

– Я думал… Когда мы разговаривали…

– Я сказал, что не люблю секс с мужчинами, – подхватил Оторра.

Она подняла взгляд и заметила в его глазах блеск. Злобы? Торжества? Иронии?

– Да, ты сказал именно так, – подтвердила Акал после длительной паузы. – И я сказал то же самое.

Снова пауза.

– Это религиозная заповедь, – сказал Оторра.

Внезапно в Акале пробудилась Энно:

– Только не наезжай на меня со своими религиозными заповедями! Я двадцать лет изучала все твои заповеди, и где я в конце концов оказалась? Здесь! С вами! Во всем этом дерьме!