Читаем Только хорошее полностью

Только хорошее

В спектаклях Дунаев шел от актеров, их предложений. Я много у него играла и в Горьком, и в «Отпуске по ранению», но больше всего любила свою Глафиру в «Волках и овцах» Островского. Художником спектакля был Александр Павлович Васильев — замечательный художник, а костюмы поручил делать своему сыну Саше Васильеву, известному сейчас историку моды. Было ему тогда восемнадцать лет. Мурзавецкой — Тоня Дмитриева. Раньше Глафиру играли такой притворщицей. А я, мне кажется, там совершила открытие — она никому никогда не лжет! Ни секунды! Всегда и всем говорит абсолютную правду. Просто эта правда до такой степени нелицеприятна, что люди не в состоянии в нее поверить. Заявляет она, например, Лыняеву: «Вот женитесь Вы на мне, я даже скажу как это будет…» и честно рассказывает, как это действительно будет, как она примется крутить им да вертеть. А он думает: ну, шутит барышня, наверное. И Мурзавецкая думает — шутит. А Глафира просто открыла для себя, что так жить удобно — никакая она не лгунья. Мне очень нравился кусок с Купавиной, когда Глафира примеряет наряды. Мы уходили за кулисы, обсуждали что надеть и вдруг я появлялась на сцене снова в своем черном монашеском платье. Только я так придумала, что оно сзади было все расстегнуто. И вот выходила, платье как бы случайно падало с меня, и я вышагивала из него, оставаясь в одной рубашке. То есть — выползала из этой монашеской шкуры. Такая для меня была Глафира: радостная, шаловливая, не ханжа. Ханжами оказывались все остальные. И даже знаменитый театральный критик Игорь Борисович Дюшен написал тогда замечательную статью о том, кто же в этом спектакле «волки», а кто «овцы».

Репетировали у Эфроса спектакль «Веранда в лесу». И как-то однажды Анатолий Васильевич радостно удивился мне, очень похвалил. А трансляция-то с репетиции идёт на весь театр. И я вдруг как ляпну: «Ну, конечно, Анатолий Васильевич, я наконец-то в профессиональном театре, до этого все время в самодеятельности участвовала». Дунаев слышал, а все равно относился ко мне замечательно. И ведь я была не просто виновата перед ним, а несправедлива! Он, конечно, был профессиональным режиссером, он знал ремесло, просто у Эфроса — со всем другой театр.

Мой папа, Михаил Алексеевич Остроумов

Дедушка. 1916 год

У дома дедушки и бабушки в Алексеевке. Маленькая девочка в центре — моя сестра Рая. 1932 год

Село Алексеевка. Крестный ход на иордань

Наш дом в Алексеевке, который у нас отобрали

Мой папа — школьный учитель (в центре справа). 1941 год

Первый съезд Чкаловской (ныне Оренбургской) епархии. 1947год. Четвертый справа в первом ряду — священник А.П. Остроумов

Бабушка и дедушка со своими детьми — Лидой, Колей, Мишей и младшим братом дедушки Александром

Папа умел все

Папа

Бугуруслан, ул. Партизанская. 1950 год

Дядя Гайк Аракелян, муж тети Лиды