Читаем Токийские легенды полностью

– У того все просто. Ему не надо о работе волноваться. У него папашка держит большую кондитерскую на Акасаке. Так и говорит: пойдешь по моим стопам – куплю «БМВ». Везет ему. А мне вот ничего такого не светит.

Она посмотрела в окно. Летний дождь окрасил асфальт в черное. На дороге была пробка, и таксисты нервно давили на клаксоны.

– А кто та девушка? Любовь?

– Да… то есть в настоящий момент – на пути развития, – почесывая голову, сказал крепыш.

– Симпатичная. Для тебя, пожалуй, даже слишком. Не боишься, что не даст?

Он невольно уставился в потолок.

– По-прежнему без стеснения говорите в лицо неприятные вещи? Хотя вы правы. Может, посоветуете чего? Ну, чтобы у нас с ней все было хорошо.

– Существует лишь три способа преуспеть с этой девочкой. Первое – молча слушать, как она щебечет. Второе – нахваливать ее одежду. Третье – кормить повкуснее. Просто, да? Если и это не поможет, о ней лучше забыть.

– Реально и понятно. Можно я запишу?

– Можно. А запомнить нельзя?

– Не, я как курица. Сделаю три шага – и все из головы вылетает. Поэтому все записываю. Говорят, Эйнштейн делал так же.

– Ах Эйнштейн…

– Проблема не в забывчивости, а в том, что я все забываю.

– Как угодно, – сказала Сати.

Крепыш вынул из кармана блокнот и аккуратно записал все, что она говорила.

– Спасибо за советы. Они всегда к месту.

– Хорошо, если получится.

– Буду стараться, – сказал крепыш и поднялся, но, подумав, протянул ей руку. – Вам тоже всего хорошего.

Сати пожала ему руку.

– Знаешь, хорошо, что вас в Ханалее не съели акулы.

– А что, там бывают акулы? Правда?

– Правда, – сказала Сати. – Бывают.

Каждый вечер Сати садится перед восьмьюдесятью восемью клавишами слоновьей кости и черного дерева и ее пальцы почти машинально бегают по ним. Все это время она не думает ни о чем другом. Сквозь ее сознание проходят только отголоски звуков. Входят сюда, выходят оттуда. А когда она не играет на пианино, то размышляет о трех неделях в Ханалее в конце осени. Думает о шуме прибоя, о шелесте листвы железных деревьев. Об уносимых тропическим ветром облаках, о парящих в небе альбатросах. А также о том, что должно ее там ждать.

Больше ей теперь думать не о чем.

Бухта Ханалей.

– Мужниного отца три года назад задавило насмерть трамваем, – сказала та женщина. И сделала небольшую паузу.

Я ничего ей на это не сказал. Лишь пару раз кивнул слегка, глядя собеседнице прямо в глаза. А пока она молчала, проверил остроту дюжины карандашей на подставке. Как игрок в гольф подбирает клюшку, я осторожно выбрал один. Чтобы не был чересчур острым и в то же время – слишком тупым.

– Стыдно признаться, – продолжила она.

И на это я ничего не сказал. Только придвинул блокнот для заметок и, приноравливаясь к карандашу, записал на самом верху сегодняшнее число и ее имя.

– В Токио почти не осталось трамваев – теперь там одни автобусы. Но кое-где трамваи еще сохранились. Как историческое наследие. Именно такой и задавил свекра, – сказала она и беззвучно вздохнула. – Первого октября три года тому назад. Ночью лил сильный дождь.

Эту информацию я записал карандашом в блокноте. «Отец, три года назад, трамвай, ливень, 1 октября, ночь». Я могу писать иероглифы только очень аккуратно, поэтому на любую запись требуется время.

– Свекор в тот день был очень пьян. Иначе вряд ли уснул бы прямо на трамвайных рельсах в такой ливень. Само собой.

После этих слов она опять умолкла. Сжав рот, пристально посмотрела на меня. Видимо, искала сочувствия.

– Конечно, – сказал я, – скорее всего, был выпивши.

– Похоже, набрался до потери сознания.

– И часто с ним такое бывало?

– Вы имеете в виду, часто ли он напивался до потери сознания?

Я кивнул.

– Действительно, иногда бывал весьма пьян, – признала она. – Но не часто и не до такой степени, чтобы спать на рельсах.

Я попытался, но так и не смог определить, до какой степени нужно захмелеть, чтобы умудриться уснуть на трамвайных рельсах. Это вообще вопрос меры, качества или направленности?

– Выходит, прецеденты были, но… не до такой степени, верно?

– Да, не в стельку, – ответила она.

– Разрешите осведомиться о возрасте?

– Вы хотите спросить, сколько мне лет?

– Да, – ответил я. – Разумеется, если вы не желаете отвечать на этот вопрос, считайте, что я вам его и не задавал.

Она потерла указательным пальцем переносицу. Изящный и красивый нос – похоже, она недавно сделала пластическую операцию. У меня раньше была подружка с такой же привычкой. Тоже сделала пластическую операцию носа и, задумавшись, постоянно терла пальцем переносицу. Будто бы проверяла, на месте ли новый нос. Поэтому теперь меня охватило легкое дежавю. Оральный секс тоже вспомнился.

– В принципе, скрывать тут нечего, – сказала она. – Скоро исполнится тридцать пять.

– А сколько было свекру, когда он умер?

– Шестьдесят восемь.

– Скажите, а чем он занимался? В смысле работы.

– Был священником.

– Священником, это… в смысле, буддийским монахом?

– Да, буддийским монахом. Секты Дзёдосю[8]. Служил настоятелем храма в районе Тосима[9].

– Должно быть, это для вас сильный шок?

– То, что пьяного свекра задавило трамваем?