Читаем Точка опоры полностью

А Зинаида Павловна, обняв подругу, закружилась с ней, словно в вихревом танце. Остановившись, они стали осыпать одна другую поцелуями, захлебываясь от горячего хохота.

— Зинушка, как я рада!.. Миленькая моя!.. Волжа-ночка!..

— И у меня сердце поет!.. Надюшенька!..

Они опять обнялись и закружились в тесном подъезде.

— Наконец-то приехали!.. Позволь, Наденька, и мне поздороваться, — Владимир Ильич обеими руками схватил полную, сильную руку гостьи. — А мы заждались… Тревожились… Думали: здоровы ли?

— Всякое было… — вздохнула Зинаида. — Глебушка в Тайге прихварывал…

— Извините, мы по-русски называем, — спохватился Кржижановский, выпуская руку Надежды Константиновны и снова повертываясь к Владимиру Ильичу. — И так громко… Это от радости. А у вас, вижу, и тут конспирация. Ты даже бороду подстриг, усы подкрутил.

— Так потребовалось для паспорта, — объяснил Владимир Ильич.

— Мы с трудом, с трудом вас отыскали, — звенела Зинаида Павловна. — Хорошо, что в Берлине раздобыли адрес в Штутгарт к издателю «Зари», тот встретил нас не особенно любезно, с какой-то настороженностью. Но все же направил сюда, к доктору Леману…

— Пойдемте, пойдемте, другари! — Владимир Ильич подхватил под руку Зинаиду Павловну и пропустил вперед Надежду с Глебом. — До нашей кышта. Мы здесь живем по-болгарски.

В тесной передней помог гостье снять пальто. Она говорила, заливаясь смехом и повертываясь то к Ильичу, то к мужу:

— Куда мы с тобой, Глебушка, попали? Как будем объясняться с болгарами? Я же — ни бум-бум.

— И я не бельмеса, — рассмеялся Кржижановский; приподнимаясь на цыпочки, повесил пальто на крючок простенькой вешалки.

— Ничего, другар Глебася! — Владимир Ильич хлопнул гостя по плечу, поклонился Зинаиде Павловне. — Ничего, другарка Зина! Как-нибудь. Я тоже исчерпал свой запас болгарского лексикона.

— Ну, а как же тебя, болгарин, звать-величать? — спросил Кржижановский. — И другарку как?

— Марица Йорданова! Прошу любить и жаловать! — представил жену Владимир Ильич и, прижимая руку к груди, полушутливо поклонился: — Доктор юриспруденции Йордан Йорданов из Софии к вашим услугам!..

— Йордан по отцу Костадинов, — добавила Надежда.

— Ой, как интересно! — вырвалось у Зинаиды Павловны. — Двое Константиновичей!

— Твои, Володя, клички… извиняюсь — псевдонимы нелегко пересчитать: пальцев на руках не хватит!

— Что ж поделаешь?.. Приходится из-за наших полицейских башибузуков.

— Небось еще какой-нибудь придумал?.. Хотя я тебя по стилю всегда узнаю. А все же?

— Письма подписываю: Иван Петров, иногда — Фрей.

— По секрету могу сказать, — снова вступила в разговор Надежда не без гордости за мужа, — скоро выйдет новый номер «Зари» со статьей, подписанной Н. Ленин. Не знаю только — Николай или Никита. А может — Никодим?

Владимир Ильич беззвучно смеялся. Кржижановский по-дружески тряхнул его за плечи:

— Конечно, Николай. По дедушке. Но, Володя, почему же все-таки Ленин?

— Не знаю… — Владимир Ильич пожал плечами. — Так уж получилось…

— Ведь никакой Лены у тебя среди родных нет. Да по имени родных и рискованно.

«Может, потому, что Плеханов — Волгин», — подумала Надежда, но промолчала о своей догадке.

— Будем знакомы! — шутливо сказала Зинаича Павловна. — Запомним новую фамилию.

И никто из троих не подозревал, что среди множества псевдонимов Владимира Ильича этот будет главным, громким и любимым не только друзьями и деятелями революции — пролетариями всех стран. Пройдет каких-то полтора десятка лет, и это имя революционным набатом зазвучит на весь мир, и их друга назовут вождем боевой марксистской партии в России и основателем первого социалистического государства рабочих и крестьян. Перед ними был по-человечески простой, обаятельно милый, подчеркнуто ничем не выделявший себя среди товарищей, энергичный, подвижный, работящий человек, которого уже многие привыкли называть по-свойски уважительно Ильичем, как называли в российских деревнях пожилых людей, чье слово по-особому весомо и дорого для всех сверстников и единомышленников.

Из-за двери дальней комнаты время от времени доносился глухой кашель Елизаветы Васильевны, уже успевшей где-то в эту раннюю осень схватить инфлуэнцу, как называли в те годы грипп.

Надежда пошла купить сосисок к завтраку, мужу сказала, чтобы присмотрел за чайником на керосинке и заварил чай из пачки, недавно привезенной им в подарок из Москвы, а то здешний кофе небось друзьям уже изрядно надоел.

Гости сидели в тесной комнатке с единственным окном на улицу. Владимир Ильич поспешно прибирал на столе, до половины заваленном папками, книгами, газетами, журналами и выписками на узеньких бумажках, отодвинул простенькую чернильницу, какие покупают для школьников, и тонкую, словно карандаш, ручку на стальном пере которой (мать прислала с Надей целую коробочку его любимых перьев) едва успели высохнуть чернила, но Зинаида Павловна, уже заглянувшая в кухоньку, остановила его:

— Лучше бы там… Вы же там завтракаете… Ну и мы с вами по-домашнему…

— Правда, Володя. Не нарушай свой порядок на столе.

— Порядок у меня относительный…

— Вижу — рукопись большая! Новая книга?