Она вытянула из вазы цветок, положила его на пол, и тут же в нос ей ударил противный, тошный запах. Было в нем нечто едкое, отвратительное. Резко перевернув вазу вверх дном, девочка с изумлением увидела, как вместо потока живительной влаги из вазы вяло вывалилась и, точно щавелевый суп, растеклась по запрокинутому лицу юноши зловонная струйка слизи.

Что ж, она увлажнила его лицо, а поскольку это, по разумению Фуксии, было при уходе за больными самым главным, она нисколько не удивилась, увидев, что средство подействовало мгновенно.

Вот теперь Стирпайк испытал настоящее потрясение. Вонь застойной слизи наполнила его ноздри. Он захлебывался, отплевывался и тер лицо рукавом, размазывая эту мерзость в более тонкий, но и более ровный, и с большей основательностью покрывший его физиономию слой. Только темно-красные глаза, сосредоточенно глядевшие из-под отвратной зеленой маски, и остались незагрязненными.

Смывается грим

Фуксия от удивления так и села на пятки, незнакомец же, выпрямившись, сердито уставился на нее. Он что-то такое бормотал сквозь зубы, Фуксия не расслышала — что. Достоинству его был нанесен урон, или, может быть, не столько достоинству, сколько самолюбию. Стирпайку, безусловно, была присуща определенная страстность, однако человеком он был скорее хитрым, чем страстным, и потому даже в такой миг, какие бы ярость и ошеломление ни раздирали его изнутри, он держал себя в руках. Разум юноши справился с гневом, он улыбнулся из-под гнилостной слизи страшноватой улыбкой. И с мучительным усилием поднялся на ноги.

Руки Стирпайка отливали тусклой красной сепией — цветом крови, за долгие часы подъема вытекшей из царапин и порезов и запекшейся. Одежда была разорвана, волосы спутаны и полны пыли, грязи, мелких веточек, набившихся в них, пока он лез сквозь плющ.

Выпрямившись, насколько это ему удалось, в полный рост, он легко поклонился Фуксии, вставшей одновременно с ним.

— Леди Фуксия Гроан, — сказал Стирпайк и поклонился еще раз, уже по-настоящему.

Фуксия глядела на него во все глаза, стиснув кулаки и прижав их к бокам. Она стояла, как омертвелая, чуть свернув вовнутрь ступни и немного клонясь вперед, чтобы получше рассмотреть застывшего перед нею мокрого оборванца. Он был не намного выше нее, но намного, намного умнее, это Фуксия поняла сразу.

Теперь, когда он очнулся, Фуксии внушала ужас одна только мысль, что этот пришлый чужак находится в ее комнате и волен творить здесь все, что захочет.

Внезапно, еще не поняв, что делает, еще не решившись заговорить, еще не решив даже что скажет, она услышала свой хриплый голос:

— Что тебе нужно? Ну, что тебе нужно? Это моя комната. Моя!

Фуксия, как бы в молитве, сжала руки перед едва округлившейся грудью. Но она не молилась. Ногти ее впивались в ладони. Глаза были широко раскрыты.

— Убирайся, — потребовала она. — Уходи из моей комнаты.

Тут чувства ее взвились, словно смерч, и вся повадка девочки мгновенно переменилась.

— Я ненавижу тебя! — закричала она и затопотала ногами в пол. — Ненавижу за то, что ты заявился сюда! Ненавижу, что ты в моей комнате!

Обеими руками она вцепилась в столешницу за своею спиной и затрясла стол, ударяя его ножками по полу.

Стирпайк внимательно вглядывался в нее.

Мозг лихорадочно работал под его высоким лбом. Сам лишенный воображения, Стирпайк сумел различить его присутствие в Фуксии: он столкнулся с человеком, вся природа которого была опровержением его природы. Он сознавал, что за простодушием девочки кроется нечто, чего у него никогда не будет. Некое качество, к которому он относился с презрением, как к не способному принести практическую пользу. Качество, которое никогда не даст ей ни богатства, ни власти, но будет служить помехой для успешного продвижения по жизни, удерживая девочку в стороне от людей, в ее собственном придуманном мире. Чтобы завоевать благосклонность Фуксии, ему надлежит говорить с нею на ее языке.

Она стояла, едва дыша, у стола, и Стирпайк, заметив, что глаза ее шарят по комнате, как бы в поисках оружия, принял театральную позу, поднял руку и голосом ровным, невыразительным, сухим, который даже раздираемой страданием Фуксии показался полной противоположностью ее гневному выкрику, произнес:

— Сегодня я видел гигантскую мостовую средь облаков, выложенную из серых камней и величиною превосходящую поле. Никто не посещает ее. Только цапля.

— Сегодня я видел дерево, растущее из высокой стены, и людей, прогуливающихся высоко-высоко над землей. Сегодня я видел поэта, глядевшего в узенькое оконце. Но каменное поле, затерянное в облаках, понравилось мне больше всего. Там никогда и никто не бывает. Хорошее место, чтобы играть и (он сделал рискованный ход) мечтать о разном.

И не останавливаясь, ибо он чувствовал, что останавливаться опасно, Стирпайк продолжил:

— Я видел сегодня лошадь, плававшую на вершине башни: миллион башен я видел сегодня. Я видел тучи в самый глухой час ночи. Я мерз. Я был холоднее льда. Мне нечего было есть. Я не мог заснуть, — он изогнул губы, силясь улыбнуться.