Читаем Тисса горит полностью

Пока мы толковали таким образом о политике, солдаты в передней части вагона повздорили с господином в дорогой меховой шубе. Когда же мы, наконец, обратили внимание на ссору, солдаты до того уже разошлись, что нельзя было разобрать — в чем, собственно, дело. Перебранка окончилась тем, что двое солдат подхватили господина в шубе под руки и столкнули его на ходу с трамвая.

— Ступай-ка за своим приятелем Тиссой, сволочь!

— Мерзавец, смеет еще ругать революцию…

— По его мнению, войну проиграла революция, а не германский император со своей дурацкой башкой!..

— Если он уже сейчас орет, то как же он запоет, когда ему в дом красного петуха пустим!

— Видите, — обратился к Гюлаю человек в котелке, — вот отчего погибает Венгрия!

— Верно, — ответил Гюлай. — Венгрия графов и попов умерла. Только мерзавцы могут желать ее возрождения.

На ближайшей остановке человек в котелке сошел с трамвая.

Мы вошли в кафе. В огромном, роскошно отделанном зале было почти пусто. За столиком, в заднем углу, сидел кособокий молодой человек с артиллерийским фельдфебелем. Гюлай направился к ним, поздоровался и подвинул мне стул.

— Привел товарища, Отто, — сказал он.

Кособокий взглянул мне прямо в глаза, подал руку, кивнул головой и затем возобновил прерванный разговор с артиллерийским фельдфебелем. Артиллерист говорил с ним по-немецки, — о чем именно, я не понял, так как в то время знал по-немецки всего несколько слов. Кособокий мне показался знакомым, и лишь потом, когда он со мной заговорил, я припомнил, что однажды уже видел его. Это он выступал у нас, в железнодорожных мастерских, во время большой январской забастовки.

Когда артиллерист удалился, Отто обернулся к Гюлаю.

— Господа революционеры присягнули в верности королю, — сказал он, — и посылают войска для защиты помещиков от крестьян. После обеда у нас митинг на площади Коломана Тиссы.

— Положение до того ясно, — ответил Гюлай, — что наша задача будет не из трудных.

Кособокий некоторое время задумчиво смотрел прямо перед собой и ничего не ответил Гюлаю. Затем он обернулся ко мне:

— Где вы служили, товарищ?

— Он был интернирован вместе со мной, — ответил за меня Гюлай. — Мы земляки, я знаю его уже много лет. Хороший парень!

— Приходите, товарищ, к пяти часам на площадь Коломана Тиссы. К тому времени я что-нибудь да надумаю. Если вы меня не разыщете, то все, что нужно, узнаете через товарища Гюлая.

На площади Коломана Тиссы собрались с красными знаменами рабочие и солдаты. Стемнело рано. Электрические фонари тускло освещали площадь. Чтобы лучше слышать оратора, мы, несмотря на то, что на громадной площади места было вдоволь, тесным кольцом окружили трибуну: черное живое ядро на огромной площади, накаленное, как шрапнель за сотую часть минуты до разрыва. Это собрание резко отличалось от всех тех, какие мне приходилось видеть за все время революции. И настроение здесь было далеко не такое благодушное, как на уличных демонстрациях. Здесь не кричали «ура» в честь революции, а критиковали ее. Я прослушал трех ораторов, и все яростно нападали на правительство за то, что оно присягало королю, и все трое требовали провозглашения республики. Толпа шумно аплодировала им, но кой-где слышались и иные возгласы.

— Республика — только первый шаг. Нам нужен социализм!

— По примеру русских…

— Социализировать фабрики!

— Вооружить рабочих!

По окончании собрания спели «Марсельезу», а затем небольшая группа запела «Интернационал». Ни музыки, ни слов я до сих пор не слышал, даже не знал, что эта песня означает, но она произвела на меня потрясающее впечатление, — я совсем опьянел от нее. Быть может и потому, что два солдата рядом со мной пели по-русски. Отто я видел, но переговорить с ним не мог. От Гюлая я узнал, что мне дадут работу по приему фронтовиков.

На следующий день я уже смог приступить к работе. По распоряжению солдатского совета меня прикомандировали к поезду, где готовили чай и кофе для возвращавшихся с фронта солдат. Поезд стоял под стеклянным навесом Восточного вокзала.

Четыре кашевара беспрерывно готовили в огромных котлах чай и кофе. Пищу приносили в готовом виде из города. Национальный совет издал распоряжение, чтобы ежедневно жители одной какой-нибудь улицы готовили пищу для возвращавшихся солдат. Жители повиновались. Изголодавшийся город готовил, словно на свадьбу. Со всех сторон целыми корзинами волокли всякие лакомства, каких бедняку, вроде меня, уже много лет не приходилось видеть.

— Трусят, мерзавцы!

— Они, дураки, думают, что если солдат нажрется, то сразу же им все простит.

— Нет, шалишь! Он скорее доискиваться станет, где остальное припрятано.

— Как можно быть до того несправедливыми! — ругался наш старший кашевар.

— Ну, ну, котелок кофе — это тоже еще не вся правда!