Читаем Тишина полностью

– Ну давайте! Что вы их разглядываете? Брейтесь!

Он с непривычным замешательством покорно подошел к зеркалу; в глубине его было видно: она, опираясь на швабру, быстро сняла туфли, надела тапочки; потом подтянула юбку, заправила ее за поясок. Он заметил, ноги у нее были прямые, высокие, с сильным подъемом, - и тотчас узкие черные глаза испуганно-гневно скользнули по его лицу в зеркале. Она крикнула, одергивая юбку:

– А ну отвернитесь! Как вам не стыдно!

– Ася, милая… - сказал Константин.

– Какая я вам еще "милая"?

– Ну хорошо, просто Ася, почему вы меня так терпеть не можете? - спросил Константин, уставясь мимо зеркала в стену, с опасением ожидая треск двери за спиной.

Она помолчала. Она как будто замерла, всматриваясь в его спину.

– Вот что. Идите к окну и добривайтесь наизусть! - подумав, по-взрослому опытно приказала Ася. - И не смейте смотреть в зеркало, что я буду делать! Я не люблю, когда за мной наблюдают.

– Я буду так… как приказано… Только приказывайте.

Он послушно двинулся к окну, сияющему морозно-солнечной насечкой на стекле, вздохнул облегченно, стал добриваться "наизусть", ощупью, слыша ее несильные движения, плеск воды, мокрый шорох швабры по полу; ее возмущенный голос звучал в его комнате:

– Понимаю: у вас пол заменял пепельницу! Журналы - половую тряпку. А это что за бутылки у стены? Это вы все выпили? К вам что - приходили всякие женщины?

– Ася!.. - взмолился Константин, делая попытку обернуться.

– Пожалуйста, молчите! Я вас не спрашиваю, я все знаю. Если бы я была вашей сестрой, я бы всех ваших знакомых разогнала на четыре стороны. Не разрешила бы гадостей!

"Она девочка! - подумал он с тоской. - Сколько лет мне и сколько ей? Страшная разница!"

– Если бы вы были моей сестрой, Ася!

– Я не хочу быть вашей сестрой!

Она отодвинула с грохотом стул, швабра стукнула о плинтус возле ног Константина, зловеще зашуршала бумага в углу, снова стукнула швабра о плинтус - и сейчас же удивленный голос Аси заставил его обернуться от окна:

– Кто это?

Прислонив швабру к подоконнику, Ася бережно, кончиками пальцев сняла с этажерки маленькую пожелтевшую фотокарточку.

– Ваша мама? Я ее не знала такой… Это ваша мама?

– Мама. Тоже не помню ее такой. Фотокарточку отодрал от какого-то старого документа, - сказал Константин. - Двадцать шестого года.

– Где ваши отец и мать?

– Исчезли.

– Куда исчезли? - еле внятно спросила Ася, не отрывая взгляда от молодой женщины с оживленным лицом, коротко подстриженной под мальчика. - Она очень красивая, мама ваша… Куда они исчезли?

– Люди исчезают тогда, когда умирают или когда их заставляют умирать, - сказал Константин.

– Костя, Костя, Костя, здесь что-то не так, вы что-то не говорите, вы что-то скрываете! - заговорила торопливо Ася. - Пожалуйста, объясните, слышите? Это секрет? Секрет? Я - никому…

– Ася, спасибо за полы, - вдруг тихо, преодолевая хрипотцу, выговорил Константин, несмело взял ее руку, смуглую, худенькую, прижал к губам, повторив: - Спасибо. С Новым годом, Асенька!..

– Зачем? - задохнувшись, прошептала Ася. - Вы… зачем? - И, краснея, крикнула уничтожающе: - Никогда этого не делайте! Не смейте!

Он молчал, глядя в пол. Она выбежала, не закрыв дверь.

Он проверил все карманы старых брюк в шкафу - в это утро у него не было денег.

Так начинались все утра после праздников.

Спустя полчаса он надел свежую сорочку, галстук, насвистывая, небрежной походкой сошел по узкой лестнице на первый этаж.

Было одиннадцать часов. Было солнечное утро нового года. На кухне около крана стоял художник Мукомолов в стареньком халате, испачканном красками, скреб ложкой по сковородке. Вода хлестала в раковину, брызгала на халат. Пахло жареной селедкой, от этого запаха Константина чуть подташнивало.

– А-а! - воскликнул Мукомолов, улыбаясь как бы одними заспанными, припухшими веками. - Добрый день, здравствуйте! С Новым годом! С Новым годом, Костя! Как праздновали?

– Все так как-то, - ответил Константин и повернул в коридор, полутемный, теплый, пахнущий пальто и галошами; постучал к Быковым.

Быковы еще завтракали. Сам Петр Иванович, красный, распаренный, в незастегнутой на волосатой груди полосатой пижаме, пил, отдуваясь, короткими глотками крепкой заварки чай и одновременно заглядывал в газету. Жена, Серафима Игнатьевна, женщина довольно полная, не первой молодости, намазывала сливочное масло на край пирога, умытое лицо было умиротворенно-добрым, заспанным. На столе - графинчик с водкой, колбаса, сыр, раскрытые банки консервов, начатое рыбное заливное - остатки вчерашнего новогоднего вечера.

– Костенька! - певуче сказала Серафима Игнатьевна. - Родной вы наш, голубчик, я вас таким холодцом угощу, вы что-то к нам не заходите! Забыли нас совсем?

Быков поверх газеты глянул на Константина, поставил стакан на блюдце, значительно подвигал кустистыми бровями.

– Немчишки-то опять шевелятся. Нда-а! А, Константин, голова-то небось трещит? Перегулял, что ли? Не за холодцом он, мать, знать надо, - с пониманием добавил Быков. - Завтракал? Дай-ка, мать, чистую рюмку. У добра молодца глаза красные.