Слыша голос Уварова, Сергей опять потянулся за сигаретами - было горько, сухо во рту, но сигарету не достал, рука осталась в кармане пиджака, и, сидя так, в полутени, в этом неудобном положении, чувствуя возникшую тяжесть во всем теле, он думал с раздражением на самого себя: "Не так, не так говорю с ним! Он уверен, спокоен… И мне надо говорить… Только спокойно!.." С коротким усилием он изменил неловкую позу, посмотрел неприязненно в ждущие глаза Уварова.

– Не забыл лейтенанта Василенко? Надеюсь, ты помнишь его?

– Но откуда ты все можешь знать? - Уваров сделал изумленное лицо, шумно выдохнул из себя воздух, как спортсмен после длительного бега. - Тебя ведь увезли в госпиталь, насколько я помню?

– Я встретил в госпитале писаря из трибунала. Это тебе ничего не говорит?

– Ох, Сережа, Сережа, - сказал Уваров с выражением тяжелейшего утомления. - Ниночка, - позвал он расслабленно, - я уже бессилен… Я уже не могу!..

Сергею было неприятно, что Уваров обращался к Нине, как будто в поиске у нее поддержки и как будто заранее зная, что эта поддержка будет. Она подошла, осторожно улыбаясь обоим, и Сергей, нахмуренный, отвернулся, подумал: "Почему она вмешивается в то, во что не должна вмешиваться?"

За столом хаотично шумели, кричали голоса, крики, смех смешивались в оживленный гул, заглушая разговор на тахте. Но ожидаемого мира не было в этой комнате. Он был и не был. Мир был фальшив.

– Мальчики, садитесь за стол! - поспешно сказала Нина и погладила обоих по плечам. - Хотите - для вас я найду водку? Старую бутылку. Привезла из Сибири. С довоенной маркой!

– Подождите, Ниночка! - мягким баском произнес Уваров, взглядом задерживая Сергея. - Мы не договорили.

– Мы договорили, - сказал Сергей.

– Нет, Сережа, - перебил Уваров все так же мягко. - Простите, Ниночка, можно нам еще минутку один на один?

– Да, да, я ухожу, говорите.

Сергей сознавал всю глупость, всю неестественность своего положения и хорошо понимал, что не может, не имеет права быть сейчас здесь, сидеть на одной тахте с Уваровым, но что-то сдерживало его, и он, как бы помимо воли своей, старался дать себе отчет, чего же он не понимал в этом новом, все забывшем, казалось, Уварове, а знакомое и незнакомое лицо Уварова было потно, голубые глаза чуть покраснели, в них по-прежнему - добродушие, веселая искристость, желание мира.

– У тебя, Сергей, странные подозрения. Основанные на слухах. У тебя нет никаких доказательств. Остынь и рассуди трезво. Я не хочу с тобой ссориться, честное слово. То, что было, - черт с ним, забудем. Я не навязываю тебе дружбу, хотя был бы рад… Пойми, Сережа, нам учиться в одном институте, только на разных курсах. Я стою за то, чтобы фронтовики объединялись, а не разъединялись. Нас не так много осталось. Ей-богу, ты во мне видишь другого человека. Хотя, я понимаю, это бывает… Я хочу, чтобы ты объективно понял… Я сам себя часто ловил на том, что сужу о людях не гак, как надо.

– Товарищи фронтовики, прекращайте секреты! - крикнул Свиридов из-за стола, изображая на худом своем лице неумело-комическое нетерпение. - Занимайте места!

И в эту минуту Сергей понял, что надо прекращать этот разговор. Слова, которые говорил сейчас Уваров, и то, что они сидели сейчас здесь, на тахте, близко друг к другу, - все с противоестественной нелепостью соединяло, сближало их, а он не хотел этого. Сергей резко поднялся, сказал:

– Значит, дело в психологии? А я-то не знал!

Уваров встал следом за ним, вроде бы нисколько не задетый открытой насмешкой Сергея, проговорил тоном серьезного и дружеского убеждения:

– Подумай обо всем трезво, честное слово, ты не прав. Ну подумай. - И бодрым голосом ответил Свиридову, глядевшему на них: - Иду, иду, Павел! Нам необходимо было поговорить!

14

"Я знал, что надо делать тогда, в ресторане, но что делать сейчас? Улыбаться, разговаривать с соседями, с парнем в очках? Развлекать девушек, как это делает Константин, показывая какой-то фокус с рюмкой и вилкой? Новый год - я разве забыл об этом? Тогда зачем я пришел сюда? Что я делаю? Знаю, что нельзя прощать, но сижу здесь, за одним столом с ним?.. Значит, прощаю?"

Уваров сел возле Свиридова, что-то сказал ему, потом с почти обрадованной улыбкой кивнул Сергею, и тот, испытывая вязкий холодок отвращения к самому себе, внезапно подумал, что после ресторана, после этого разговора он почему-то не ощущал прежней ненависти к Уварову, а оставалось в душе чувство усталости, неудовлетворения самим собой.