– Я помню его в последний раз… прислал нам письмо, мы совершенно не знали, где он находится. Просил сухарей, папирос. Совершенно случайно на открытке мы прочли штамп: "Бутово". Я пошла пешком до Красной Пахры. А там - леса… Я искала целый день. Везде солдаты… Не знаю, как меня не задержали. Я его нашла. Он был в какой-то грязной майке и очень бледный. Как он был удивлен! "Мама, как ты меня нашла? - спросил он. - Ты ходила, искала в лесах?" Ты знаешь Витю! Я спросила: "Почему ты грязный?" Он ответил: "Учимся стрелять". - "А почему ты такой бледный?" - "Мама, ты знаешь, какое время…" Он отпросился от вечерней поверки и пошел меня провожать - я торопилась в Москву. Я помню, он шел со мной слева, на голову выше меня, и грыз орехи. Я привезла ему орехи. А вечер был хороший такой, тихий… Витя смотрел куда-то, и глаза его были одинакового цвета с небом. Он уже смотрел по ту сторону мира. Он попрощался со мной, поцеловал меня в щеку, я и сейчас ощущаю… "Ничего, мама, все пройдет…" Это было последний раз, когда я его видела. На следующий день поехал Федор Феодосьевич, там уже никого не было. Валялись консервные банки, одежда, их там переодели…

Эльга Борисовна погладила чайную ложечку, переложила ее, передвинула сахарницу и по тому месту, где стояла сахарница, провела пальцами.

– Он погиб в сорок втором году, в плену. Двадцать седьмого октября.

– Эля! - Мукомолов задвигался на стуле, поднял бородку, нацелясь на синее окно. - Нам никто не сообщил, что Витя погиб в плену. По всей вероятности, из-под Бутова их направили под Ельню. Да, да, видимо, так. Там были страшные бои, самолеты ходили по головам, танки. А они, ополченцы - мальчишки, художники, профессора, - с винтовками на двоих… против этих танков. Вот как было. Их окружили, несколько тысяч… Художник Севастьянов был в ополчении, бежал из плена, из Норвегии, Эля. Жив сейчас. Если Витя в плену…

– Если бы он был жив, он бы вернулся. Нет, теперь я ничему не верю. Я помню его глаза, когда он смотрел на небо.

Наклонив голову, Эльга Борисовна осторожно тронула ладонью правую бледную щеку, где будто жил не тронутый временем тот поцелуи в Бутове, скорбно улыбнулась Сергею влажными глазами. Сергей с хмурым вниманием помешивал ложечкой в стакане.

Он знал, что говорить сейчас о том, что пропавшие без вести возвращаются, как говорил об этом неловкими намеками Федор Феодосьевич, убеждать, что Витька жив и может вернуться, - значило лгать.

Мукомолов закашлялся, не вынимая папиросы из зубов, и, задохнувшись кашлем, заходил по комнате мимо синевших окон, стиснул до хруста руки за спиной.

– Ополчение… - заговорил он вскрикивающим шепотом, оглядываясь на дверь. - О это московское ополчение! Школьники, студенты, профессора. Там погибли - я уверен, да, да! - Лев Толстой, Репин, Эйнштейн…

Эльга Борисовна заплакала, по-детски закрыв узенькими ладонями лицо.

– Простите, Сережа, простите! Федя, прошу тебя, не кричи, - умоляюще, сквозь слезы попросила она, поднялась, плотнее закрыла дверь, постояла у двери, вытирая глаза, стараясь через силу улыбнуться Сергею: - У нас Быков, когда поругается на кухне, то всегда кричит: "Я тебя посажу!" Странно как-то… Ведь коммерческий директор большой фабрики… Все же он был майор, воевал…

– Быков? - проговорил Сергей. - Какой он майор! Заведующий складом в Германии. Возле складов не воюют!

– Эля! - вскрикнул Мукомолов. - Не переводи разговор, мне нечего бояться. Я пуганый воробей, старый, поживший пес. Я хочу знать. Я хочу спросить у Сергея Николаевича. Он был другом моего сына, и я спрашиваю его как сына, да, да… Сережа, как вы думаете, знал ли это Сталин?

– Не знаю, - ответил Сергей.

Мукомолов, сконфуженный, пробормотал как бы про себя: "Да, да", - ткнул недокуренную папиросу в пепельницу на столе, в несколько глотков жадно допил, будто утоляя жажду, остывший чай и после молчания, набивая гильзы табаком, снова пробормотал: "Непонятно это, да, да". Эльга Борисовна по-прежнему гладила, теребила уголок скатерти, синие жилки выделялись на ее маленькой руке. Сергей взглянул на грустное лицо Мукомолова, спросил:

– Вы не договорили, Федор Феодосьевич?

Мукомолов в задумчивости не отводил глаз от коробки с табаком, ноздри широкого носа раздувались.

– Ваше поколение было прекрасно и благородно воспитано. Вы ни в чем не сомневались, вы верили - и это отлично. Ваши прекрасные школьные учителя вас прекрасно воспитали. - Мукомолов покашлял, нервно подергал бородку. - Странно… Странно и страшно получилось… Дети умерли, погибли в бою, в плену, а родители живут… Это непонятная, чудовищная несправедливость - старшее поколение не должно переживать молодое, никогда!..

9

Час спустя Сергей лежал на диване в своей комнате, потушив свет, - был лимит на электроэнергию. Топилась на ночь голландка.

Разнеженная теплом кошка дремала возле постреливающей печи, спокойно вытянувшись, мурлыкая. Котята, вылизанные ее языком, с мокрой шерсткой, жалобно пищали, искали ее открытый мягкий живот, нажимали лапами вокруг сосков.