— В начале семидесятых настоящей бедности уже не было, но он знал, что это такое. В детстве он голодал, и продавал гвоздики, и пел на улицах, он никогда так и не смог ничего забыть, это как с теми цирковыми артистами, которые прошли через концентрационные лагеря во время войны, это никогда не проходит. Поэтому он оставил цирк, он видел для себя только один путь — хорошее образование и надежные доходы. И вот теперь он стоит в дверях. Учебники лежат на столе, я их не открывал. Он смотрит на меня. Это было больше тридцати лет назад. Он мог бы отправить меня в Херлуфсхольм, он мог бы отправить меня учеником в магазин красок, он мог бы согнуть меня в бараний рог. Но он просто стоял в дверях, совсем тихо. И тут я почувствовал, что происходит внутри него. Мы оба это почувствовали. Он понял, что иногда желание может оказаться больше человека. И что если это желание пресечь, то человек погибнет. Так что он вышел из комнаты, пятясь, ничего не говоря, и закрыл дверь совсем тихо. Мы никогда об этом не говорили. Но он больше никогда не заходил ко мне, не постучав.

Ее глаза следили за его губами. Если тебе шестьдесят пять и ты влюблен, то, наверное, это так же, как когда тебе пятнадцать. Если бы он показывал слайды и рассказывал анекдоты о Максимилиане, она бы просидела у его ног три месяца.

— За такие минуты я люблю его, — сказал он.

Ситуация была полнозвучной. Важно поставить точку в кульминационный момент. Он вышел из машины.

— А кроме этих минут, — спросила она, — что еще было?

Все-таки он ошибался, думая о влюбленности. Когда тебе шестьдесят пять, ты хочешь больше, какой-то большей целостности.

— Они пытались оторвать друг другу голову, — объяснил он. — В остальное время была Бравальская битва — нон-стоп.

Он сделал шаг, она оказалась рядом с ним.

— Как насчет прощения?

— Прошло тридцать лет. Я простил все.

Она взяла его за локоть.

— Вы простили лишь какой-то процент. Если нам удастся увеличить этот процент, то никогда не поздно обрести счастливое детство.

Он попытался вырваться, ничего не получилось, у нее была хватка, как у санитара скорой помощи.

— Это слишком болезненно, — проговорил он. — Он и я, мы оба глубоко травмированы.

— Просто вы оба драчуны. Вы дрались на протяжении сорока лет. Теперь у вас есть самое большее три недели для заключения мира.

Она вернулась назад к машине. Он последовал за ней.

— Три недели?

Она села за руль.

— Он силен, как ломовая лошадь, — сказал он.

— Я руковожу хосписом Государственной больницы. Я была свидетелем полутора тысяч процессов умирания. Осталось максимум три недели.

Она хотела закрыть дверь машины, но он не дал.

— Смерть — это не конец. Я глубоко религиозный человек. Вслед за последним вздохом наступает полнозвучная пауза. Потом сознание эксплицируется в другом физическом теле, и снова звучит музыка.

Она посмотрела ему в глаза.

— Какой толк, — заметила она, — когда я лежу одна в постели, от сознания того, что где-то на земном шаре есть младенец, которого приложили к груди и в котором живет сознание моего любовника?

Он оперся на машину. На траве незастроенного участка все еще лежал иней.

— Я люблю его, — сказал он.

— Я тоже, — сказала она.

Он наклонился к ней.

— Не может ли то обстоятельство, что мы едины в этом глубоком чувстве, стать основой для займа в размере пяти тысяч крон?

Она нашла кошелек, открыла его, дала ему две тысячекроновые купюры. Закрыла дверь, опустила стекло.

— А что там с ребенком? — спросила она. — И с рисунком?

Ее глаза были бездонными. Он мог бы поместиться в них со всей своей печалью, и там еще оставалось бы место. Он покачал головой.

— Только никаких иллюзий, — добавила она. — Вернете с процентами. Учетная ставка плюс два процента.

Окно закрылось, машина завелась и рванулась с места. Так, как будто перед ней была трасса «Ютландского кольца».[13] Он невольно почувствовал восхищение своим отцом. Тем, что Максимилиан, с его девиантной психикой, смог завоевать такую слониху.

8

Он вошел в кабинет и положил полученные от Вивиан две тысячи перед Даффи.

— Взнос в счет аренды, — сказал он.

Сторож протянул ему письмо без марки со штампом курьерской службы. Подал нож для разрезания бумаги, лежавший на столе.

Конверт обладал каким-то трансцендентным, не подлежащим естественно-научному объяснению изяществом, свойственным письмам, к которым прилагается чек. Само письмо состояло из двух напечатанных строчек.

«Настоящим сообщаем, что Клара-Мария более не будет посещать занятия. К письму прилагается двадцать тысяч».

И никакой подписи. Чек был с гарантией банка об оплате.

Он опустился на стул. В том, что достиг дна, есть свои плюсы — дальше падать уже некуда.

Дверь открылась. Мальчик-певчий с кадильницами придерживал ее. В комнату вошел Мёрк.

— Вас высылают из страны, — сообщил он. — У вас есть восемнадцать часов для завершения всех дел. Вас посадят в мадридский самолет завтра рано утром.

Может, и нет никакого дна. Может быть, есть только вечное падение. Каспер встал. Открыл дверь. Вышел во двор.