Читаем Тишина полностью

В совете участвовали трое Шереметьевых, отвечавшие вместе за войска старого строя: поместную конницу, стрельцов и пушкарей. Конницу ведал Никифор, стрельцов опекал Борис Семенович, который, по своей дородности, не слишком любил ездить верхом, а пушкари, как не требовавшие большой заботы и попечения, были отданы Александру. У пушкарей был свой голова, хорошо знавший дело, и задачей младшего Шереметьева было просто не мешать ему, да следить за тем, чтобы у пушкарского наряда всегда было достаточно коней и подвод. Когда же однажды князь Борис предложил позвать и пушкарского голову на совет, Никифор с самым искренним недоумением поинтересовался, не полагает ли отец, что нужно позвать еще и представителя от чухонцев. Борис Семенович пожал плечами и больше об этом не заговаривал. Александр же очень ответственно относился к своим обязанностям, и пушкари его искренне любили. Это был молчаливый парень, едва ли шестнадцати лет от роду (имевший уже, однако, чин стряпчего), невысокого роста и не отличавшийся статью отца и брата, к тому же и темноволосый, и Борис Семенович с Никифором часто, глядя на него, пожимали плечами: мол, в кого это у нас Сашка уродился? Младший Шереметьев не мог этого не чувствовать, и поэтому стремился, порой с преувеличенным старанием, доказать, что он ничем не хуже, и вполне достоин представлять древний род.

Поскольку в поместной коннице состояло немало родовитых дворян, то и ее представители, помимо Никифора, при котором состоял в качестве своего рода денщика боготворивший его Серафим Коробов, вызывались на совет по сложному расписанию, учитывающему родовую честь и все оттенки местнических отношений. Никто, кроме князя Бориса Семеновича, не мог бы держать в голове все эти хитросплетения, однако старший Шереметьев владел ими с виртуозной легкостью. Дворяне, однако, не очень-то стремились к участию в советах, что сильно облегчало расчеты князя Бориса. В этот день, после долгих уговоров, изволили явиться князья Прокопий Шаховской и Евфимий Хилков, которые тут же принялись живо обсуждать с воеводой подробности предстоявшего, по окончании совета, ужина. По другую сторону стола сидели представители полков нового строя, преимущественно служилые немцы. Возглавлял их полковник Герардус Бюстов, пожилой и степенный ливонский немец с длинным носом и глазами слегка навыкате. Полковник неизменно носил московское платье, иногда преувеличенно стараясь соблюдать все оттенки московской моды, что забавно сочеталось с его образцово немецкой внешностью и полным незнанием русского языка. Бюстов отличался исполнительностью, и всегда смотрел на князя Бориса Семеновича с некоторым, впрочем, вполне достойным, подобострастием. Отличительной чертой полковника было то, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не выдвигал собственных предложений по ведению боевых действий, равно как и никогда не высказывал мнений, противоречащих начальственному, хотя и был прекрасным знатоком военного дела. Шереметьев, несмотря на это, откровенно побаивался полковника, и, в свою очередь, несколько заискивал перед ним. В отличие от большинства московских служивых, Бюстов не только не опасался чухонцев, но и проявлял к ним большой и искренний интерес. Часто он делал большой крюк на своей упитанной кобыле, чтобы подъехать к чухонскому поселению, где он неторопливо прогуливался вдоль тына, оценивающе оглядывая самих чухонцев и их постройки, перекидывался парой слов с обитателями деревни, а потом подъезжал к часовым и давал им весьма дельные хозяйственные советы, правда, исключительно по-немецки. Часовые вытягивались во фрунт, и, выпучив глаза, деревянно кивали, слушая полковника. Нельзя сказать, что чухонцы любили Бюстова, но, несомненно, уважали его, и все возникавшие у них сложности старались решить именно с его помощью. Вместе с Бюстовым, как и обычно, пришли двое пехотных офицеров, английских немцев – Иван Кларк и Иван Иванов (или, иначе, Джонс), которые, впрочем, никогда почти не высказывались от своего собственного лица, однако раскрывались за ужином, где пили на зависть многим московитам, и отличались веселым нравом и неплохим знанием русского языка. Майор Драгон держался подчеркнуто отдельно от этой троицы, и даже садился за стол так, чтобы его отделял от англичан какой-то человек, которым, чаще всего, оказывался Артемонов. На удивленные вопросы Матвея – почему он, де, не хочет разговаривать с соотечественниками, тем более, как и он сам, верными слугами свергнутого короля – Филимон отвечал, что, во-первых, просит не оскорблять его, записывая ему в соотечественники эту шваль, а, во-вторых, если бы они, в придачу ко всему прочему, были бы еще и сторонниками Парламента, он бы их и вовсе насадил на шпагу, как на вертел. Артемонов пожимал плечами, поскольку на его взгляд сходств между Драгоном и двумя Иванами было больше, чем отличий, хотя, если подумать, кого и когда близкое родство удерживало от вражды.