Читаем Тишина полностью

Поручик Яков Иноземцев был из московских посадских "вольных" людей, а по его собственным словам – вроде бы даже из стрельцов, однако рассказывал он о своем происхождении неохотно и, по своей привычке, постоянно юлил, когда его начинали расспрашивать. Почему и от каких иноземцев получил Яков свою странную фамилию – было неизвестно. Не приходилось, однако, сомневаться, что Яков был настоящим сыном московской улицы: он был умен и хитер, развит, как может быть развит только столичный простолюдин, с малолетства знакомый со всеми сторонами человеческой жизни, и далеко не только своего сословия. Как и все москвичи, он много раз видел на праздничных выходах и царя, и патриарха, и весь цвет московского боярства, служил и в какой-то дворянской усадьбе, а потому относился к московским чинам и рассуждал про них по-свойски и немного снисходительно, как о давних знакомых. Ценным качеством Иноземцева было владение грамотой, которое он тоже до поры до времени пытался скрывать, поскольку терпеть не мог занудную работу, но был выведен Артемоновым на чистую воду, и с тех пор выполнял обязанности ротного писаря. Яков был невысок ростом, коренаст, с низким лбом под шапкой жестких, светло-русых, вечно растрепанных, как воронье гнездо, волос, сразу из-под которого между глубоко посаженными серыми глазами торчал прямо вперед длинный нос, горбатый и неровный из-за многочисленных переломов. Богатырской силой Иноземцев не мог похвастаться, но отличался быстротой и подвижностью, благодаря чему легко осваивал приемы боя на шпагах и саблях, которым учил его по вечерам Артемонов. Матвей так удивлялся и радовался способностям Якова, что даже не расстраивался, проигрывая ему в некоторых схватках.

Прапорщик Митрофан был из черносошных поморских крестьян, и при поступлении в полк не имел даже фамилии, в которую, при объявлении офицерского чина, превратили его отчество. Он был полной противоположностью Иноземцеву: могучий, высоченного роста, чего и требовали уставы от хранителя знамени, светловолосый и румяный, с добродушным и слегка наивным выражением лица. Наумов отличался патриархальностью воспитания, и каждый раз неподдельно возмущался соленым шуточкам, на которые были горазды и Яков, и сам капитан Артемонов. Осуждать открыто начальника Митрофан не решался, однако с Иноземцевым у них доходило чуть ли не до драки каждый раз, когда тот выдавал очередную московскую уличную непристойность. Была, однако, у прапорщика особенность, мешавшая противостоять словоблудию поручика и капитана – он был непомерно смешлив. Услышав самую простую шуточку, он сперва краснел как девица и закрывал лицо руками, а потом начинал издавать краткие пыхтящие звуки, вроде закипающего самовара, ну а затем, окончательно проиграв борьбу со смехом, начинал всхлипывать и утирать слезы. Это слабость была не такой уж безобидной, поскольку приступ смеха мог одолеть Митрофана при самых неожиданных обстоятельствах, в том числе тогда, когда требовалось соблюдать тишину или серьезность. Поэтому Артемонов, которому не по чину было ходить в одиночестве, предпочитал появляться перед начальными людьми полка в сопровождении Якова Иноземцева, который был куда сдержаннее, да и выражение лица имел более солидное. Митрофан был также грамотен, поскольку в родном селе состоял в церковном клире и, благодаря этому же, мог неплохо справлять требы, и иногда проводил для роты и всех желающих воскресные службы. Как вообще этот добродушный и смирный крестьянский сын оказался в войске, оставалось не до конца ясным – как и Иноземцев, Наумов много распространяться о своем прошлом не любил, и говорил только что-то смутно о разделе земли между родней, и о ссоре с властями соседнего большого монастыря.