Матвей откинулся на мягкое подголовье. Простота и ум царевны окончательно покорили его, но собственное положение представлялось Артемонову все более и более опасным. Отчего и почему князь Долгорукий, рискуя очень многим, проявил вдруг такую заботу о чувствах царской сестры? Ведь за подобное сводничество ему самому, несмотря на всю его близость к государю и его покровительство, грозила позорная смерть или, по меньшей мере и во избежание огласки – суровая опала. Но неужели… Эта мысль была слишком странной, но единственно подходящей в качестве хоть какого-то объяснения: что, если Долгоруков действовал с согласия царя? Вспоминая виденное на пиру, это не казалось совсем уж невероятным. Нежная любовь Алексея к сестрам могла, в конце концов, проявляться и таким странным образом. Пусть так, но, как бы то ни было: может ли остаться в живых хотя и произведенный в полковники, но все же беспоместный и безродный боярский сын, оказавшийся свидетелем и участником подобных царских забав? А и черт с ним, подумал в конце концов Матвей. Разве не заслуживает он уже и теперь самой тяжкой участи? Разве даже Ордину и Котову, видевшим карету и показавшееся из нее красивое платье, не грозила опасность, сравнимая с его собственной? Да стоит ли и вовсе думать об этом тогда, когда может быть уже завтра ждет его казачья пика или пуля? Пока все эти мысли проносились в голове Матвея, он весьма надолго замолчал, что сидевшая напротив него женщина истолковала по-своему. Напускное веселье и решительность покинули ее, а лицо стремительно залила краска. Ирина раздраженно отвернулась к окну и негромко произнесла:

– Господи, как же все это глупо…

Стыд за свою трусость и чувство нежности к этой смелой девушке сжали сердце Матвея. Он молча наклонился вперед и обнял Ирину.

Глава 5

Рассвет, очерченный зубцами елей, еще только начинал подниматься над полями и лесными опушками, а Матвей Артемонов, в сопровождении Архипа Хитрова и увязавшегося с ними Котова уже скакал к Орше. Две сотни стрельцов под предводительством Мирона Артемонова выдвинулись туда же еще вечером. Афанасий Ордин, хотя и изругал Котова последними словами, но все же, не без внутреннего удовлетворения, отпустил его с Матвеем, поскольку долгое присутствие подьячего в приказной избе, при всех несомненных способностях Григория, сказывалось на ее работе самым пагубным образом. Котов и сам считал, что приказная работа – не совсем для него, однако удивительная память и живой ум Григория стали его же крестом и проклятьем, из-за которых уже много лет его не отпускали из подьячих на военную службу. Теперь же Котов был в своей стихии, и был по-настоящему счастлив. Он по-мальчишески гарцевал на коне, уносился далеко вперед, а потом возвращался, распевая диким голосом самые непристойные московские песни. Матвею было так же легко и радостно, как и Котову, разве что в силу своего чина Артемонов не мог позволить себе подобного безудержного веселья. Высокий чин, царская милость, любовь красавицы – чем только не вознаградил Матвея предыдущий день. Иногда, словно ложка дегтя в бочке меда, возвращалось к нему воспоминание о тяжести его проступка по отношению к царской семье, однако это случалось лишь мгновениями. Артемонов то и дело подначивал Архипа, полагавшего, что высокий чин ротмистра следует с подобающим достоинством, и ехавшего с выражением неприступной важности на простоватом лице. Хитров до поры, до времени держался, но, в конце концов, неизменно проигрывал сражение со смехом и собственным веселым настроением.

Отъехав несколько верст от деревни, Матвей вдруг заметил в кустах что-то яркое. Он, по каким-то едва видимым приметам, почти сразу понял, что за находка может их ждать, и вскоре посланные взглянуть на нее рейтары вернулись с потерянным видом, говоря, что в кустах-де лежит покойник, а кто он и откуда – понять нельзя, хотя вроде бы и великорусского звания. Подъехав, Матвей увидел сначала ярко-красный кафтан, затем синий кушак и, в конце концов, мохнатый воротник и шапку. Только теперь Артемонов мог как следует рассмотреть лицо вчерашнего возницы. Это был совсем молодой парень, вероятнее всего – не слишком родовитый дворянин. Рыжеватая борода и усы его только начинали пробиваться, а волосы были по-детски волнистыми и вихрастыми. Матвей медленно снял шапку. От хорошего настроения не оставалось и следа, а иголка, до сих пор лишь слегка покалывавшая сердце, превратилась в зазубренный нож. "Надолго ли ты меня опередил, парень", подумал Артемонов. Далее ехали уже молча, приуныл даже Котов.