Читаем Тишина полностью

Утро Ивана было тяжелым. Проснувшись, он довольно долго не мог понять, где находится – в Крыму ли, на Сечи, или еще где-то. Пуховецкий был не в курене, который он хоть и смутно, но помнил, а в каком-то бревенчатом небольшом помещении, где он пребывал совершенно один. Темно-желтые стены освещались лучиками утреннего солнца, и Иван некоторое время любовался их игрой и причудливыми узорами на поверхности бревен. Запах в помещении был приятным, как будто в сенях небогатого помещичьего дома: смесь древесины, яблок, лука, мешковины, пороха и ладана. Начав двигаться, Пуховецкий обнаружил, что остатки ногайского платья, в которых он был доставлен на Сечь, сменились вполне добротной, хотя и без излишеств, казачьей одеждой, а под спиной у него был постелен кафтан. Иван подумал, что при всех дурных последствиях неумеренного пьянства, оно оказывалось в последнее время несомненно полезно для его гардероба. К большому своему облегчению, Пуховецкий на сей раз не обнаружил рядом с собой женщин, чего, впрочем, на Сечи и следовало ожидать. У Ивана ничего определенного не болело, но в общем было так плохо, что хоть помирай. Помнил он, как пришел в курень, и как пил с казаками, и даже как увидел Неровного. Но далее следовал полный провал, не заполненный и самыми краткими воспоминаниями. Холодная волна ужаса поднялась в душе Ивана, при мысли о том, что он, возможно, прикончил Ермолая. Правда, в этом случае обреченного на страшную казнь Пуховецкого вряд ли бы уложили спать с такими удобствами, да еще и переодели. Видимо, чего-то совсем уж страшного Иван накануне не совершил, однако зияющая пустота в памяти заполнялась самыми неприятными мыслями, многократно усиленными похмельной слабостью духа.

Внезапно заскрипела дверь, и в нее осторожно вошли двое. Один из них был, конечно же, Черепаха, а второй – о, облегчение – Ермолай Неровный, целый и невредимый, хотя и со всегдашним своим немного потрепанным видом.

– Доброе утро, танцор! – ухмыльнулся Ермолка. Черепаха, как всегда, был немногословен, и ограничился кивком головы. Впрочем, смотрел он на Ивана с большим и явно искренним сочувствием.

Танцор… Что ж, танцевать никому не заказано, а Пуховецкий это умел недурно. Иван еще более приободрился, и поприветствовал вошедших.

– Пойдем, пане. Зачем страдать, когда и выпить можно, и разговор интересный есть? – сказал Неровный.

Пуховецкого дважды просить не пришлось, и он с радостью поднялся на ноги, о чем сразу же и пожалел: от прилива крови голову пронзило невыносимой болью, и Ивана как следует шатнуло. Но он, перенося боль, только улыбнулся и зашагал к двери. Отличавшийся, вероятно, большой чуткостью Черепаха с готовностью подскочил к Пуховецкому и поддержал его за плечи.