Первые основательно задумались. Ведь несметные татарские сокровища, да еще и скрытые таким таинственным и манящим образом в древнем мавзолее – это было именно то, о чем большинство из них мечтало в глубине души, представляя себе казацкую жизнь, то, в чем видели они достойное возмещение каждодневному страху плена или смерти и бесконечной скачке под степным зноем. Пока же большинство из них видело лишь обещания старшины, да небогатый улов на ногайском стойбище, который после раздела и основательного разбора атаманом и его присными, отобравшими лучшую долю добычи со вполне благородной целью поделиться с оставшимися на Сечи товарищами, выглядел особенно скудно. Да многими из них, совсем еще молодыми деревенскими парнями, попросту завладело любопытство, что прекрасно читалось на их простодушных лицах. И вот, страшная толпа, готовая на тысячу мелких клочков растерзать Пуховецкого, остановилась, заслоняя его от солнца.

Лицо же грозного атамана при словах "мавзолей" и "золото" изобразило то, чего совершенно никто не мог бы от него ожидать: Чорный был очевидно испуган и растерян. Конечно, лишь тень этих чувств промелькнула в его глубоко посаженных черных глазах, но и это немало удивило Пуховецкого. Однако испуг быстро сменился гневом, и атаман, взмахнув саблей, обрушился на казаков:

– Кого вы слушаете, пане, кому верите? Сволочь эта, чтобы шкуру спасти, сейчас вам и гарем ханский, и казну королевскую пообещает. Думает, пока по степи плутать будем, он из наших рук и улизнет – неужто не видите? И уйдет ведь, а товарищи наши так же тлеть да воронов кормить будут. А каков позор будет нам перед всем войском, ежели он уйдет? Вам всем позор, не мне – я-то человек старый. А ну-ка, Игнат!

Игнат, которого два раза просить было не надо, ринулся к Пуховецкому, замахиваясь кистенем, но на пути его неожиданно, словно бы ниоткуда, возник Черепаха.

– А не упустим, батько! Знаем, авось, как так сделать, чтоб не сбежал. Впервой что ли?

Увидев поддержку со стороны испытанного товарища, и вся казацкая масса преодолела нерешительность и окружила Ивана, отделяя того от атамана и его слуг. Раздавались крики: "Порешить всегда успеем!", "Дозволь, батько!", "Втроем за каждую руку и ногу держать будем!", "Полмесяца без добычи по степи бродим, дай поживиться, атаман!". Атаман, который не обладал сейчас той полнотой власти, что имел бы он в военном походе, вынужден был внимать настроениям большинства. Он успокоительно поднял вверх руки, изобразил понимание, и стал что-то добродушно отвечать разгоряченным казакам. На лицах же Лупыноса, Палия и Игната выступила смесь злобы и растерянности.

– Не сбежит, батько! – уверенно повторил Черепаха, и решительно направился к Ивану. Тот невольно подтянул ноги поближе, но именно ивановы ноги и нужны были Черепахе. Он взял два поясных мешка с завязками, и положил в каждый по пригоршне острых как бритва семян степной травы. Приговаривая, "Да не бойся, казак, мы же не бусурмане, калечить не станем", Черепаха натянул эту неудобную обувь Ивану на ступни, а потом завязал мешки такими мудреными и крепкими узлами, что развязать их и со свободными руками думать было нечего. Даже сейчас, когда Пуховецкий сидел и не пытался подняться на ноги, ему было так больно, что слезы катились из глаз. Только его толстенная, огрубевшая от долгой ходьбы босиком кожа могла выдержать уколы семян, но и она бы, без сомнений, лопнула на мелкие куски, попытайся Иван самостоятельно пойти. Закончив свое дело, Черепаха перерубил ремни, крепившие Пуховецкого к пню, легко закинул Ивана на спину и, отнеся немного в сторону, посадил на мохнатую татарскую лошадку, которую услужливо держали сразу несколько новиков. Еще несколько казаков с суровым видом целились в Пуховецкого из пищалей: попробуй, мол, дернись. Ивану хватило наивности думать, что, коль скоро ноги его приведены в столь беспомощное состояние, ему позволят самому править лошадью, и потянулся к ее мохнатой гриве – узды на лошадке не было. Увидев это, Черепаха, как будто с сожалением, потянулся к своей длинной плети, а потом сделал движение, которого Иван не заметил, но последствия которого почувствовал хорошо: вновь, как и когда-то в Крыму, плеть обвила его руки, притянув их к телу, а Черепаха закрепил ее еще парой узлов на которые он, судя по всему, был мастак. С другой стороны к Пуховецкому подскакал Игнат, и, куда менее ловко, но с гораздо большей жестокостью опоясал его и с другой стороны. Иван, грустно покачиваясь на спине лошади, слегка ткнул ей в бока пятками, от чего сразу несколько дюжин семян немилосердно впились ему в подошвы, и весь отряд, понемногу, двинулся в степь.

Глава 2