Читаем Тишина полностью

Иван, тем временем, был у цели. Оконные решетки, по случаю жаркой погоды, были распахнуты, и Пуховецкий стремительно нырнул в узкую бойницу, не удержавшись от того, чтобы помахать на прощанье поварихам, а особенно – одной из них. Он слышал удивленные крики и даже ругательства, раздававшиеся ему вслед, но они оставались все дальше и дальше. А Иван, впервые за долгое время, был спокоен и счастлив. Перед ним извивалась, теряясь в полуденной пыли и мареве, длиннющая, кривая и на редкость неказистая улица, ведущая к Воздвиженской церкви. На всей улице, несмотря на изрядную ее протяженность, едва ли было два или три обжитых двора, а прочие были или вовсе заброшены, или служили приютом спившихся бобылей, которые, отгороженные от городского шума и суеты высокими тополями и вишневыми да грушевыми деревьями палисадника, быстро теряли человеческий облик, и предпочитали совсем не показываться прохожим на глаза. Буйной растительности словно тесно было во дворах, и она рвалась на улицу, местами почти перегораживая ее. Сама улица не была мощена, лишь то здесь, то там торчали из пыли черепки горшка или кости коровьего черепа. Но для Ивана не могло быть сейчас зрелища более приятного, чем эта забытая Богом улица. Хороша она была тем, что ничем не напоминала главный выход из школы, один вид которого с некоторых пор заставлял Ивана покрываться холодным потом. Пуховецкий шел почти вприпрыжку, и весело насвистывал. В голове его, освободившейся от дурных мыслей, все ярче и соблазнительнее представлялся образ молодой поварихи. Ведь не зря же она так смотрела на него? И ведь ради такой красотки можно еще не раз вернуться в ненавистное училище… Здесь, словно затихшая до поры до времени зубная боль, тоскливый страх резким уколом вновь пронзил Ивана насквозь. Нет, не стоило вспоминать школу хотя бы в эту приятную минуту, черт с ней совсем.

Однако настроение было испорчено. Вдобавок, сначала где-то вдали, а потом все ближе и ближе, стал раздаваться странный шум, переходящий почти в грохот, как будто кто-то катил по мостовой пустую бочку. Этот шум усиливался и усиливался и, казалось, что бочку, катящуюся с таким грохотом, нельзя было не видеть где-то вблизи, однако источник звука все никак не показывался Ивану на глаза. Пуховецкий осматривался по сторонам, заглядывал даже и в заброшенные сады и, наконец, перекрестился и прочитал про себя "Отче Наш": Бог знает, кто вздумает шутить над человеком в таком глухом месте, да еще и недалеко от погоста. Наконец, когда Иван уже привык к шуму и отвлекся на другие мысли, из-за угла вылетела огромная бочка катившаяся прямо в его сторону. За ней, с выражением восторга и азарта на чумазых мордашках, бежали два пацаненка, не более восьми лет от роду. Судя по высовывавшимся то и дело из бочки то с одной, то с другой стороны, и тут же убиравшимся обратно, ножкам и ручкам, еще один их товарищ сидел внутри бочки. "Чертенята! Шума, как от пушечного завода…" – подумал с облегчением Иван. Однако бочка и не думала сворачивать в сторону, а неслась прямо на Пуховецкого. Он успел разглядеть ее во всех подробностях: огромная, окованная толстыми железными обручами, с нарисованными грубо масляной краской знаками какого-то купчины на боках.

– Эй вы, черти… да куда же… Ой!

Бочка, которая, казалось, должна была пройти в стороне, в самый последний момент резко свернула и на всем ходу врезалась в Ивана, отбросив того прямо в один из заброшенных дворов. Сила удара была велика, и Пуховецкий пробил насквозь какой-то куст, судя по обилию на редкость острых шипов – крыжовник или сливу, и вылетел прямо на полянку в середине двора, на которой когда-то семья собиралась вечерами перед самоваром, а теперь только ветер качал головки чертополоха. Впрочем, дворик и сейчас был красив и по-своему уютен. Иван, несмотря на то, что большая часть его тела испытывала боль, а кровь текла и из разбитых бочкой коленей, и из разорванных шипами рук, и еще Бог знает откуда – несмотря на все это Иван с удовольствием разглядывал склонившиеся над ним пушистые ветви акаций, крупные резаные листья яблонь и даже неказистую поросль слив. От удара наступила легкое помутнение сознания, которое пока притупляло боль и казалось даже приятным, как опьянение после чарки горилки. Очень не хотелось вставать, и Пуховецкий решил полежать хоть минутку и полюбоваться садом. Так и лежал Иван несколько минут, ругая про себя чертенят с их треклятой бочкой и любуясь деревьями, травой, небом и облаками.