Читаем Тишина полностью

— Ну, что замерла? Иди дальше на осмотр и записывай, — в руках у меня оказался блокнот, всунутый другой медсестрой.

К окончанию осмотра в палату зашли двое молодых парней с носилками, на которые с предельной осторожностью был водружен мальчик. К предплечьям ребёнка уже подключили мерно попискивающие аппараты, и санитары его унесли. Я с неким облегчением опустилась на стул и стала ждать новых указаний. Эскулап о чём-то тихо поговорил с девушками и громко попрощавшись, покинул нашу «скорбную обитель».

Медсёстры недвижимо, молча сидели отвернувшись от меня. По их неестественно прямым спинам и прямо посаженным головам у меня складывалось ощущение о некой брезгливости, направленной в мой адрес.

За небольшими окошками, покрытыми пластиком опускались сумерки. Новых помощниц медсестёр не прибыло, а значит толкового народу было мало, почему меня посчитали толковой, я не представляла, а может просто не нашлось желающих. Медик приходил ещё один раз проверять лежащих здесь. В этот раз он остался довольным самочувствием наших подопечных. Когда у меня явственно заурчало в животе одна из девушек презрительно глянула на меня и процедила:

— Иди, поужинай и возвращайся. Ночевать будешь здесь. Мы должны непрерывно следить за их состоянием, — как они за ними следили, мне было не ясно, ведь кровати совсем не попадали в их зону видимости.

Я молча накинула на плечи дождевик и поплелась в импровизированную столовую, за сегодняшний день я ни на шаг не приблизилась к поискам Кары. Что за люди были на нашем попечении? Нет, я, конечно, понимаю, что их забрали из Лагеря. Но почему они будто спящие царевны, эту сказку я читала в книге Германа, только хрустального гроба не хватает? Почему если их здоровье в опасности к ним не подключают никаких приборов? Почему медсёстры так равнодушны к ним и брезгливы ко мне? Чёрт! Они же спасители! Но все в здесь относились к нам как к обузе, тогда зачем же они взялись нас спасать? Пришли бы, перестреляли персонал Лагеря, разрушили бы что-нибудь, да и ушли. В моём, может быть, жалком, сознании была полная уверенность, что если что-то делаешь, то делай до конца. Спасаешь, так с эмоциями.

Взяв тарелку с непонятной тёмной похлебкой, я пристроилась за тем же столом, что и утром. Вечером ужинающих было не в пример больше, хотя я была явно в последней партии трапезничавших. Теперь уже было значительно сложнее отличить лагерных, одежда некоторых была перепачкана, кто-то и вовсе её сменил. Я помнила лица этих людей по вчерашнему дню и по сегодняшнему утру и была уверена, что это мои товарищи, по несчастью.

За разглядыванием я и не заметила, как ко мне кто-то подсел, переведя взгляд на соседа я узнала в нём мужчину, совершавшего сегодняшний обход:

— Привыкаешь? — я покачала рукой из стороны в сторону, — тебе не нравится?

— Всё сложно. Я не боюсь работы, но смысла своей не вижу. А ещё я хочу найти подругу, — я, тяжело вздохнула, написав, — или хочу узнать, что с ней. Если она мертва — я хочу её похоронить, как похоронила друга, умершего в Лагере. Хотя, боюсь, сейчас похороны будут делом не из простых.

Он внимательно и медленно прочитал мою записку:

— Извини, я не быстр в чтении, понимаешь ли, плохое зрительное восприятие текста, — он грустно ухмыльнулся, — брак. Я сам был в Лагере пару лет назад. А ты немая? Давно там? А как выглядит твоя подруга?

— Я в Лагере недавно, с зимы. До этого почти всю жизнь прожила в селе. У неё тёмные волосы и кожа…мне кажется, как бы я её не описывала, здесь десятки похожих девушек. Я вот сейчас таких тут, в столовой, несколько вижу.

— Да уж, словесно трудно чётко описать человека, — он улыбался усталой улыбкой, что было приятно он не выказывал вражды, злости или брезгливости, какая была на лицах медсестёр.

— Что за люди в моей палатке? — решилась спросить я, даже если он не ответит, попытка узнать была.

— Это те, кто не может выйти из лекарственной комы.

— Почему рядом с ними тогда нет специалистов? Почему они просто лежат? — моему возмущению не было предела.

— А как ты себе это представляешь? — он с усилием протолкнул вздох сквозь сжатые зубы и потупился в тарелку, — профессионалов не хватает, техники тем более. Полагаешь, Общество ссужает нам медперсонал или специальную аппаратуру? Врачи у нас в основном те, кто решил бороться с режимом и самоучки, как я — когда он поднял на меня взор, он горел вызовом: «Осуди нас! Тебе легко!», — так что следить за всеми нет возможности. Совсем тяжёлых, как того мальчика, да кладём в реанимацию, стараемся спасти. А остальные самоходом.

— А что будет через пару дней? Когда будете решать, что делать с такой толпой?

— Тех, кто без сознания мы заберём с собой. Возможно на месте мы сможем им помочь, — он опять стал понурым и уставшим, огонёк борьбы исчез из его взгляда, — всё-таки как зовут твою подругу?

— Кара. Скажи, зачем всё это?

— Что это? Спасение? Лечение? Что?

— Зачем так спасать?

— А будь на их месте, ты бы не хотела, чтобы тебя хотя бы попытались, пусть так, спасти?