Читаем Тёмная ночь полностью

Да, думал Высик, странное время на дворе. Время больших качаний. С одной стороны, иностранцев принимаем, и спортсменов стали на олимпиады и чемпионаты отпускать, и в Москве зарубежные газеты в продаже появились — коммунистические, конечно, «Юманитэ» и прочие, но ведь раньше за любую газету на английском или французском, даже коммунистическую, можно было срок словить, а теперь, открыто покупай и читай… И пишут там, говорят, намного больше, чем в наших газетах, о том, что в мире делается… А с другой стороны, самую малость надо, чтобы тебя чуть ли не в предатели родины записали.

И где она, эта грань?

Раньше-то все ясно было. Тебя брали и сажали, просто потому, что пришел твой срок, по независящим от тебя причинам. Или на лесоповале рабочей силы стало не хватать, или надо другим напомнить, что неприкосновенных нет, чтобы отчаянней крутились и лучше работали, или… Неважно, сколько «или» существовало. Главное, что теперь-то от тебя стало что-то зависеть, можно рыпнуться, теперь не посадят ни за что, но и четких границ, как далеко высовываться позволено, никто не удосужился очертить. Сам должен выяснять, методом собственных проб и ошибок. И так получается, что, пока за пределы дозволенного ты не вылез, все в порядке. А стоит вылезти — поздно голову назад втягивать, с такой скоростью врежут по голове, что каюк…

А главное, когда ты видишь, что можно высунуться чуть дальше, потом еще чуть дальше, потом еще чуть дальше, и ничего не происходит, то практически невозможно преодолеть жгучий соблазн, детский по сути, продолжать испытывать судьбу.

Высику стало неуютно, будто на сквозном ледяном ветру, и он даже поежился.

Или, этих инвалидов взять. Что стоило позаботиться о достойной жизни для таких инвалидов человеку, который во весь голос сказал, что было преступлением против собственного народа считать каждого, попавшего в плен, предателем и потенциальным диверсантом, относиться так даже к людям, прошедшим нацистские концлагеря или угнанным на работу в Германию, считать себя заранее вправе посадить любого, кто успел побывать «под врагом», на оккупированной территории, третировать семьи пропавших без вести: мол, вы еще сами докажите, что ваш отец или муж где-то погиб, а не продался врагу и теперь где-то прячется… Нет, больше такого никогда не будет, сказал он, и у нас люди, перенесшие муки плена и оккупации, должны быть окружены таким же уважением, как во всех странах. И если кто-то виноват, то еще надо доказать, что он виновен.

Миллионам уважение и надежду вернул — а множество жизней продолжает походя растаптывать…

Высику еще предстояло увидеть, в ближайшем будущем, процесс валютчиков, когда законы будут писаться задним числом и иметь обратную силу, чтобы двадцатидвухлетнему парню можно было дать расстрел вместо положенных ему от трех до восьми, предстояло увидеть и другие расправы… В принципе — скажем, забегая вперед — жестокость по отношению к валютчикам Высик одобрил, как одобрял и многое другое, и посчитал, что по высшей справедливости все правильно. Но Высик никогда не уважал и терпеть не мог топорную работу, когда всему свету демонстрируют, что дело белыми нитками шито. Ладно, если прозевали в уголовном кодексе, если нет закона, позволяющего по полной наказать за то или иное преступление, то придумайте, как вмазать преступникам так, чтобы всем, кто подобные преступления замышляет, десять раз икнулось и подумалось — но позориться-то перед всем миром зачем? Зачем давать лишний повод посмеяться над страной и позлословить, зачем сводить к нулю устрашающий для преступников эффект тайной кары? И потом, слишком большой простор для злоупотреблений открывается. Эти новые, ужесточенные «валютные» статьи так коряво впопыхах прописали, что, получалось, подкинь человеку десять долларов, изыми при обыске — и хоть к высшей мере его приговаривай. Высик тогда как в воду глядел. С подобной ситуацией он столкнулся в восьмидесятом году — надо сказать, «разрубил» ее очень жестко, чтобы сам провокатор получил по заслугам…

Да, качели, то вверх, то вниз.

И что-то в этих качелях зацепило Высика, мелькнула смутная, но очень дельная, вроде бы, мысль.

Высик опять стал перебирать все бумаги Повиликина.

Да, вот оно!

Высик глядел на два небольших картонных треугольника, проштемпелеванных насквозь сложным узором, слагавшимся в буквы и в цифры, и сам не верил своей удаче.

Полковник Переводов был совершенно прав, когда предположил, что Кирзач будет делать во Владимире. Да не понимай так полковник психологию уголовников, не на своем месте он был бы в начальниках московского угро.

Кирзач, сразу после разговора с Семенихиным, у автобусного вокзала, подцепил пышненькую девчонку, которая, по справке, работала младшей воспитательницей детского сада, а по летнему времени наслаждалась отпуском.