Читаем Тимур — сын Фрунзе полностью

Над истребителем Шутова, хищно заметалась четверка «мессеров». Тимур в отчаянном рывке отскочил от своей разъяренной тройки и бросился наперерез подоспевшей подмоге, прикрывая поврежденный «як» своего командира. Истребитель Тимура, маневрируя, уходил, самоотверженно атаковал, и один из таких отчаянных бросков окончился новой победой: с близкого расстояния, почти в упор, Тимур поджег второй «мессер», который, чадя, поспешил удалиться и рухнул где-то за своей линией фронта. А машина Шутова, терявшая высоту, уходила все дальше и дальше, в сторону сплошного белого поля.

Поредевшая, по еще более озлобившаяся стая стервятников, считая, видимо, что с подбитым «яком» больше возиться не стоит, навалилась на его бесстрашного защитника.

Тимур оказался блокированным. Резко набрав высоту, он тут же ринулся в атаку на ближайший «мессер» и, поймав его в перекрестие, нажал на гашетку, но… Но выстрелов не последовало. Пулеметы и пушки молчали.

Спина похолодела. «Кончились… Патроны и снаряды кончились… Надо прорываться…» В наушниках сквозь потрескивание и писк помех то ли эхом отозвался, то ли действительно возник далекий и надрывный голос Шутова: «Уходи…» И совсем близкий: «Двухсотые», я — «Земля», уходите на солнце!»

На солнце!

«Як» развернулся и со стоном взмыл к пронзительно сиявшему светилу. Стая преследователей, рассекая перекрестным огнем воздух, не отставала. Прижатый перегрузкой к бронеспинке, Тимур успел еще подумать: «Иван уже сел… Он на земле… на нашей земле…» Ослепляя, прямо в глаза наплывал раскаленный шар солнца.

И вдруг — лопнул!

Разлетелся вдребезги…

Погас…

4

В негустой, занесенной снегом посадке, недалеко от Медведно, заместитель начальника штаба 57-й смешанной авиадивизии майор Простосердов, прибывший с автофургоном — рацией РАФ в район 182-й стрелковой дивизии для организации взаимодействия наземных войск с авиацией, стоял у машины. Провожая взглядом низко жавшийся к земле поврежденный «як», он держал в руке микрофон и по существу уже без надобности машинально повторял:

— «Двухсотые», я — «Земля», уходите на солнце!.. «Двухсотый», «Двести первый», я — «Земля», уходите на солнце!»

Подбитый Як-1 скрылся за слепящими глаза дальними сугробными наметами, а его напарник с полминуты, взмыв, круто забирал в вышину.

Нервничая, майор понимал, что наш самолет попал в тяжелое, а по существу в безвыходное положение — у него на хвосте висели «мессершмитты», и все же продолжал твердить то единственное, что могло еще быть полезным обезоруженному, как он понял, пилоту: «На солнце!», не подозревая, что тот его уже не слышит. Это майор понял в следующее мгновение, когда курс преследуемого истребителя резко изменился — описав в верхней точке крутую дугу, он вошел в пике.

«Сбит!» — защемило в груди у майора. А один из стервятников, продолжая полет за падающим самолетом, в каком-то диком исступлении все еще хлестал его огненными, злорадно стрекочущими струями.

Сбитый истребитель вспыхнул и врезался в глубокий снег поблизости от развернутой радиостанции. На оторванной и отброшенной в сторону плоскости металось, неистовствовало пламя.

Майор Простосердов и выскочившие из автофургона радисты бросились к разбитому самолету. Колпак у кабины был сорван, а летчик уткнулся в залитую кровью приборную доску. Не мешкая, извлекли его неподвижное тело и, унося, отбежали подальше. Они тяжело топали валенками, а следом на белом снегу распускались алые маки — почти такие же яркие, как в Качинской долине. О такой похожести наверняка бы подумал тот, кого они несли на руках; однако он об этом уже не подумает. И не только об этом. Вообще. Летчик был мертв.

Простосердов расстегнул и сбросил парашют, запустил руку за борт мехового комбинезона. Из кармана гимнастерки вынул комсомольский билет, развернул его и… побледнел.

— Кто? — спросил один из радистов.

От деревни Медведно бежали несколько человек. Простосердов, не ответив, снял с ремня у погибшего кобуру с пистолетом и кортик. Потом приказал:

— Распустить парашют! — Белый — белее полуденного снега — шелк хлынул из распахнувшегося ранца. — Погибшего героя завернуть в купол!

Радисты осторожно положили на слепящий глаза шелк безжизненное тело и старательно обернули его этим невыносимо-белым саваном.

Подбежавшие военные назвались штабными 182-й стрелковой дивизии, а гражданские — местными партизанами. Сообщили, что они наблюдали воздушный бой и что в штаб доставлен захваченный фашистский летчик, который показал: он-де известный ас, а его эскадрилья на днях переброшена на аэродром Дно из Франции.

— И еще он говорит, — продолжал высокий партизан в заячьей шапке и дубленке, — что сегодняшний его вылет первый на восточном фронте и что его, должно быть, сбил известный русский ас.

— А чего это его волнует, кем он сбит?

— Просит подтвердить его предположение для успокоения, должно быть, профессионального самолюбия.

Простосердов жестко сказал: