Вдоль трассы на деревьях висели растрепанные вороньи гнезда. Сами вороны сидели на ветвях, иногда перелетая с места на место. Вдали на полях кучками виднелись рощи Ушедших.

Я ехал, и мне было как-то плохо и тяжко.

Потом я принялся напевать себе под нос песенку без слов. Слуха у меня почти нет, но это неважно. Я просто смотрел на расстилающуюся впереди бесконечную дорогу и пел.

И постепенно мне стало лучше.

Глава 8. Бугимен

Всю ночь гром перекатывал железные бочки по небу, и без остановки лил дождь. Ветвистые молнии, вспыхивая, озаряли бледную равнину на многие километры вокруг.

Я лежал на койке в автодоме Adria Twin и тоскливо думал, что надо было озаботиться каким-никаким громоотводом. Если сейчас одна такая молния врежет по машине, то я зажарюсь, как курица гриль. И это будет обидная смерть — после всего пережитого.

Уснул под утро, когда гроза малость угомонилась. Проснулся поздно — солнце светило с относительно чистого неба, над асфальтовым полотном поднимался пар. Было жарко и душно.

После очень позднего завтрака я надел резиновые сапоги, взял мешок из-под риса и пошел вдоль дороги. Так и есть — кое-где повылазили грибы.

“Тихая охота” увлекла, и я забрел довольно далеко от дороги. Местность здесь была степная, деревья росли в основном вдоль дорожного полотна, на остальном пространстве зеленела поднимающаяся трава. В километре от меня темнела роща деревьев — Ушедших под Музыку, — а за ней в солнечных лучах поблескивали брошенные машины. Видимо, там пролегала еще одна дорога.

Никакой опасности вроде бы не было. Ни единой живой души. Но на всякий случай автомат, пистолет и ножи были при мне. И бинокль на груди висел — чтобы обозревать окрестности.

Я наполнил мешок наполовину, прежде чем сообразил, что этого мне хватит по самое “не хочу”. Часть съем, а с остальным что делать? Солить или сушить грибы я не умею, научить некому, интернета нет. Пропадет добро. Поэтому я разогнул спину в последний раз и повернул назад.

В эту секунду вдали зашумел автомобиль, приближающийся по другой дороге. Пока его не было видно из-за деревьев.

Я шустро нырнул за небольшой пригорок, растянулся на мокрой траве и прильнул к биноклю.

Это был белый минивэн; он сбавил скорость и остановился на обочине недалеко от рощи. Неужели заметили? Я высвободил из-под себя автомат и приготовился к боевым действиям. Если меня все-таки срисовали, подожду, пока они приблизятся, и открою огонь. Ни в какие переговоры вступать не буду — пошли они нахер. Все Бродяги чокнутые, связываться с ними себе дороже.

Мой автодом, собственно, особого внимания не привлекает, на дорогах полным-полно брошенных машин. Выглядит моя новая тачка как микроавтобус, ничего особенного, если внутрь не заглядывать…

И огня я не разводил, дыма нет.

Из белого минивэна высыпали люди… точнее, подростки и дети. Человек восемь. Из-за руля выбрался мужчина, с пассажирского сидения рядом с водителем спрыгнула женщина.

До меня донеслись голоса.

И тут на меня накатило знакомое ощущение.

Это была Матерь со своим выводком. Только не Кира, а какая-то другая. Вероятно, та, с которой встречался конспиролог Ян. У женщины был платок на голове, и трудно понять, какие у нее волосы — темные или нет. Но, кажется, она высокая…

Странно, почему я почуял Матерь так поздно. Киру я чувствовал за много километров. Или эта новая Матерь послабее Киры, или намеренно прячет свое присутствие.

Или между мной и Кирой почему-то более крепкая связь.

Детишки взяли по какой-то бутылочке и организованно, строем, двинулись к роще Ушедших. Там остановились каждый перед своим деревом и, судя по движениям рук, начали то ли гладить стволы, то ли мазать их чем-то… Не содержимым ли бутылочек?

Я вспомнил слова Пастыря Степана, что детишки, которых он тщетно пытался перевоспитать, мазали деревья кровью убитых зверушек. То были обычные деревья. А сейчас малолетние язычники мазали Ушедших…

Мне стало не по себе. Нет, не от самого непонятного ритуала, а от мысли, что я оставил Владу на попечение таких вот людей.

Я перевел бинокль с детишек на машину. Мужик — или парень? — который сидел за рулем, праздно смотрел на ребят, уперев руки в бока. Кто он? Отец какой-нибудь новоявленный? Даша в своем сатанинском молебне в круге из гнилого мяса упоминала “Матерей и Отцов”. Видимо, семейство растет. Интересно, а почему у Киры нет Отца?

Меня пробрала дрожь. Эй, а это, часом, не мне суждено быть Отцом? Недаром я так хорошо чую Киру!

Нет, ответил я сам себе. Я — Палач, а не Отец. У меня уже есть роль в этом апокалиптическом театре.

Я посмотрел через бинокль на Матерь и вздрогнул. Она скрестила на груди руки и смотрела прямо на меня. С легонькой усмешечкой — мол, а я тебя вижу! Но она не могла меня видеть — я залег за пригорком, только едва макушка торчала. Но как ее заметишь среди травы?

Пронзило отчетливое ощущение: Матерь меня видит, и она мне не враг.