Читаем Тихий Дон полностью

Не обращая внимания на его слова, Григорий долго метался по тесной казачьей горенке, потом сказал:

– Мне это надоело, Фомин! Кончай грабиловку и гулянки!

– Плохой сон тебе нынче приснился?

– Тоже шуточки… Народ об нас начинает плохо говорить!

– Ты же видишь, ничего не поделаю с ребятами, – нехотя сказал Фомин.

– Да ты ничего и не делаешь!

– Ну, ты мне не указ! А народ твой доброго слова не стоит. За них же, сволочей, страдаем, а они… Я об себе думаю, и хватит.

– Плохо и об себе думаешь. За пьянством думать некогда. Ты четвертые сутки не просыпаешься, и все остальные пьют. В заставах и то по ночам пьют. Чего хочешь? Чтобы нас пьяных накрыли и вырезали где-нибудь в хуторе?

– А ты думаешь, это нас минует? – усмехнулся Фомин. – Когда-нибудь прийдется помирать. Повадился кувшин по воду ходить… Знаешь?

– Тогда давай завтра сами поедем в Вешенскую и подымем вверх руки: берите, мол, нас, сдаемся.

– Нет, мы ишо погуляем…

Григорий стал против стола, широко расставив ноги.

– Ежели ты не наведешь порядок, ежели не прикончишь грабежи и пьянку, я отколюсь от тебя и уведу с собой половину народа, – тихо сказал он.

– Попробуй, – угрожающе протянул Фомин.

– И без пробы выйдет!

– Ты… ты мне брось грозить! – Фомин положил руку на кобуру нагана.

– Не лапай кобуру, а то я тебя через стол скорей достану! – быстро сказал Григорий, побледнев, до половины обнажив шашку.

Фомин положил руки на стол, улыбнулся:

– Чего ты привязался ко мне? Без тебя голова трещит, а тут ты с глупыми разговорами. Вложи шашку в ножны! И пошутить с тобой нельзя, что ли? Скажи пожалуйста, строгий какой! Чисто девочка шестнадцати годов…

– Я уже тебе сказал, чего хочу, и ты это заруби себе на носу. У нас не все такого духу, как ты.

– Знаю.

– Знай и помни! Завтра же прикажи, чтобы опорожнили вьюки. У нас – конная часть, а не вьючный обоз. Отсеки им это, как ножом! Тоже, борцы за народ называются! Огрузились грабленым добром, торгуют им на хуторах, как раньше, бывало, купцы-коробейники… Стыду до глаз! И на черта я с вами связывался? – Григорий плюнул и отвернулся к окну, бледный от негодования и злобы.

Фомин засмеялся, сказал:

– Ни разу нас конница не надавила… Сытый волк, когда за ним верховые гонят, все, что сожрал, на бегу отрыгивает. Так и мои стервецы – все покидали бы, ежели бы нажали на нас как следует. Ничего, Мелехов, не волнуйся, все сделаю! Это я так, трошки духом пал и распустил вожжи, но я их подберу! А делиться нам нельзя, давай кручину трепать вместе.

Им помешали закончить разговор: в комнату вошла хозяйка, неся дымящуюся миску щей, потом толпой ввалились предводимые Чумаковым казаки.

Но разговор все же возымел действие. Наутро Фомин отдал приказ опорожнить вьюки, сам проверил исполнение этого приказа. Одного из отъявленных грабителей, оказавшего сопротивление при осмотре вьюков и не пожелавшего расстаться с награбленным, Фомин застрелил в строю из нагана.

– Уберите это падло! – спокойно сказал он, пихнув ногой мертвого, и, оглядев строй, повысил голос: – Хватит, сукины сыны, по сундукам лазить! Я вас не для того поднял против Советской власти! С убитого противника можете сымать все, даже мазаные исподники, ежли не погребуете, а семьи не трожьте! Мы с бабами не воюем. А кто будет супротивничать – получит такой же расчет!

В строю прокатился и смолк тихий шумок…

Порядок был как будто восстановлен. Дня три банда рыскала по левобережью Дона, уничтожая в стычках небольшие отрядики местной самообороны.

В станице Шумилинской Капарин предложил перейти на территорию Воронежской губернии. Он мотивировал это тем, что там они наверняка получат широкую поддержку населения, недавно восставшего против Советской власти. Но когда Фомин объявил об этом казакам, те в один голос заявили: «Из своего округа не пойдем!» В банде замитинговали. Пришлось изменить решение. В течение четырех дней банда безостановочно уходила на восток, не принимая боя, который навязывала ей конная группа, начавшая преследовать Фомина по пятам от самой станицы Казанской.