Читаем Терапия полностью

Проблема лишь в том, что если бы человек столкнулся с неравноправием в более старшем возрасте, у него был бы шанс этому неравноправию искренне удивиться. А если он узнает об этом рано, то принимает это как неизбежную данность мира – как то, что молоко белое, вода мокрая, а камень твердый.

Вы встречали когда-нибудь борцов против белизны молока, мокрости воды или твердости камня? Нет, конечно, ведь эти свойства никого не удивляют.

* * *

– Почему евреи ведут себя так гнусно? – спросила Аида.

– Мы ничего не знаем о том, как ведут себя евреи, – сказал я.

– Но ты ведь только что увидел еврея, укравшего курицу!

– Все евреи Германии не украли сегодня по курице. Ты переживаешь за всю Германию? О ней есть кому позаботиться. Есть фюрер, есть министры. Если этот еврей действительно украл курицу, это не твое дело – есть полиция, есть суд.

– Но почему этот вор оказался евреем? – с досадой воскликнула Аида.

– Забудь, – сказал я. – Ты же немка. Какое тебе дело?

Аида хмуро посмотрела на меня.

– Может, это вообще не он украл курицу, – сказал я. – Сейчас все вешают на евреев.

– Да я сама видела, что украл он! – сказала Аида. – Ты выбирал спаржу, а я видела!

– Ты видела, как он ворует? Это был он? Ты уверена?

Аида молчала. По ее растерянному виду нельзя было сказать, что она точно видела момент кражи. Но и отступать назад в этом споре ей не хотелось.

Вдруг перед нами вырос пожилой грузный полицейский.

– Извините, – обратился он к Аиде. – Я слышал, что вы сказали. Мы ищем свидетелей. Я прошу вас пройти со мной и дать показания.

Аида растерялась, посмотрела на меня. Я молчал.

– Ну что же? – сказал полицейский, видя ее колебание. – Пойдемте, вы нам нужны!

– Нет… – растерянно пробормотала Аида. – Я ничего не видела.

– Как ничего не видели? – в раздражении сказал полицейский. – Вы же сами только что сказали! Вы врете? Вы его покрываете? Вы сочувствуете евреям? Вы сами еврейка? Показывайте документы!

Я быстро сунул полицейскому удостоверение. Эти ситуации стали повторяться все чаще. Лезть дрожащей рукой в карман и нащупывать там документы уже вошло у меня в привычку. А ведь Аида теперь блондинка, внешность вполне немецкая. Почему они к ней цепляются?

Увидев удостоверение, блюститель порядка побагровел, испуганно отдал честь и замолк.

– Все же не советовал бы вам покрывать преступление, – сказал полицейский уже спокойнее.

– Она ничего не видела, вам понятно? – Я повернулся и быстро увел Аиду с рынка.

По улице мы шли молча. Я поглядывал на Аиду и наконец тихо спросил:

– Ты же ничего не видела. Что на тебя нашло?

Она не ответила, но из глаз ее потекли слезы. Я помог ей сесть в машину, завел мотор, и мы поехали домой.

* * *

Ночью, когда мы с Аидой лежали в постели, она поворошила мои волосы и сказала:

– Что бы я делала без тебя…

– А я без тебя… – сказал я. – Я вообще-то совсем один на этой планете. Если тебя не будет, мне и жить незачем…

Я поцеловал Аиду. Никогда не чувствовал себя с ней так спокойно, как сейчас. В открытую сказать, что я совсем один, признаться, что она имеет для меня огромное значение, назвать ее своей бесценной?.. Нет, так рисковать я мог только тогда, когда ее жизнь полностью находилась в моих руках.

Аида уснула, а я не спал. Прошло несколько часов, а я все продолжал смотреть на нее и думать.

Получалось, что я должен быть благодарен своему отцу и эсэсовской форме, висящей сейчас на спинке стула около кровати. Это благодаря им я оказался наделен необходимой волшебной силой, позволившей мне быть с Аидой открытым, простым, легким, искренним, непринужденным – одним словом, быть просто человеком и нисколько этого не бояться.

Интересно, а как же другие мужчины общаются со своими женщинами? Ведь далеко не у каждого есть в Германии эсэсовская форма. Как они обходятся без нее?

* * *

Моя клюшка нацелилась для удара по мячу, стоящему на зеленой траве поля для гольфа, но вдруг опустилась, так и не ударив.

– Прости, отец, – сказал я. – Не могу. Я никогда не играл в гольф.

Отец сидел с бокалом красного вина под тентом на раскладном стуле.

– Можешь! – жестко гавкнул он. Он был немного пьян и весел.

После его крика деваться некуда – этот человек претендовал на то, что знает мои возможности лучше меня. Его властный голос легко заглушил те робкие, тихие, растерянные голоса, которые всегда звучали внутри, пытаясь разрушить мою веру в себя.

Я нацелился снова и вдруг почувствовал, как все тело, до последней мышцы, превратилось в один комок напряженной уверенной силы. Я легко ударил по мячу, тот набрал скорость и влетел точно в лунку. Я был растерян, а отец восхищен. Он поставил бокал, поднялся с кресла, подошел и обнял меня.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Этот пацан – мой сын!