Читаем Терапия полностью

В ночном небе сверкали звезды и светила луна; звезды закручивались в серебряный хоровод – это было настоящее небо Ван Гога, смелое, радостное, безумное, восхитительное. Видимо, по случаю рождения младенца оно решило позволить себе всю радость и восторг, на какие только было способно: наполнило ночь волшебством, праздником, торжествующей жизнью. Я бросила взгляд вниз и увидела сверкающий черный круг бочки – она была доверху заполнена чистой дождевой водой. В ней отражались мерцающие звезды и яркая луна. Рядом с луной в черной воде плавал мой белый, как луна, утопленный мальчик. Молчание во время родов не помогло: ребенок не смог обмануть мир взрослых. Волшебное небо над головой оказалось не для всех. Смерть легко разгадала его по-детски бесхитростную попытку выжить. Она победила играючи, не оставив ему шанса.

Доктор Циммерманн

Лагерный врач с круглым зеркалом во лбу светил лампой прямо мне в глаз. Потом снял зеркало и выключил лампу.

– У вас отслоение сетчатки, – сказал он. – Скоро вообще перестанете видеть.

– Из-за чего? – спросил я. – Я всю жизнь видел прекрасно.

Врач пожал плечами.

«Интересно, – подумал я, – что этой слепотой пытается сказать мне вселенная?»

– Вселенная?.. – усмехнулся врач.

Оказывается, я не подумал, а пробормотал это вслух.

– Она пытается сказать, что если ваш друг-эсэсовец лупит вас сапогом по башке, это не лучшая поддержка зрения, – сказал врач.

Вдруг открылась дверь, и в комнату стремительно вошел тот самый друг-эсэсовец. Оглянувшись на дверь, Рихард вывалил на стол целую гору лекарств. Врач растерянно посмотрел на нее.

– Спрячьте… – тихо бросил Рихард и вышел.

Врач сразу же бросился прятать лекарства.

– Ваш психоанализ теперь стоит так дорого? – спросил он, рассовывая коробки по ящикам.

– Нет, теперь он приносит лекарства просто так, – сказал я.

– Эсэсовец? – недоверчиво сказал врач. – Просто так?

– Он был моим пациентом еще до лагеря, – сказал я.

– Если судить по этой горе лекарств, ваша работа дала яркий результат, – сказал врач. – В чем ваш секрет?

Я не знал, что ему ответить. В чем мой секрет? Я мог бы просто рассказать ему, как все было с самого начала на чердаке, но тогда получилась бы целая книга. А может, у меня просто не было никакого секрета? И я сказал первое, что пришло в голову:

– Гитлеру очень нужен этот парень. Но Гитлеру он неинтересен. Гитлер видит в нем только спичку, от которой можно прикурить… А я вижу человека. Он мне интересен. Вот и весь секрет.

* * *

Нас выстроили в бараке. Перед нами прохаживался офицер. Он внимательно всматривался в каждого из нас. Это была селекция. Пока я стоял в строю и ждал, когда меня сочтут достойным смерти, вспомнился вчерашний разговор с врачом в лагерном лазарете. Врач спросил о секрете моего успеха. Из моего ответа получалось, что в борьбе за душу парня я вступил в некий поединок с Гитлером. И вроде бы победил – парня у Гитлера я все-таки отвоевал.

Объективно это выглядело правдой. Терапия с Рихардом начиналась с ситуации, когда его личность растворилась в ярком образе Гитлера. Рихард мечтал быть похожим на него – постоянно сопоставлял себя с фюрером и ужасно страдал от ощущения своей ничтожности.

А еще он относился к Гитлеру как к отцу и наделял его отцовскими свойствами – заботой, защитой, мудростью, силой. Все это прекрасно уживалось в душе Рихарда с критическим отношением к Гитлеру – одно другому не мешало.

Так было вначале. А закончилась моя терапия тем, что Рихард осознал себя свободным изгоем – ему стало тесно в привычной детской роли, надоело стараться быть послушным и удобным. Ему больше не хотелось быть одним из стайки сирот, которые преданно смотрят снизу вверх на образ великого отца – в надежде, что отец заметит, снизойдет, обнимет, похвалит и удостоит чести отправиться умирать на восточный фронт.

Рихард не испугался ни новой свободы, ни опасностей изгойства – он отказался служить интересам гитлеровской конфессии осознанно и спокойно.

Насколько я помню, это его озарение… нет, не озарение, а просто осознанный вывод, вытекший из вполне обыденной логической цепочки, случился с ним, когда мы сидели на полу и ели варенье в ночной офицерской столовой. Жаль, что этот скупердяй пожалел для меня еще одну баночку.

Незадолго до осознания Рихард сжег в топке крематория портрет своей матери, а еще раньше, в Берлине, он заявил свои права на нынешнюю жену отца – Рогнеду. Я и сам понимаю всю возмутительность надругательств Рихарда над святыми вещами: сожжение портрета матери может восприниматься как пренебрежение ее памятью, издевательство над святым символом материнства, а также как сыновняя неблагодарность.

Надругательство над молодой женой отца в сравнении с сожжением портрета матери может выглядеть уже не таким большим преступлением – в силу фривольности самой жертвы, а также в силу предосудительности неравных по возрасту браков согласно нормам общественной морали.