Читаем Теплое крыльцо полностью

Валентина Петровна подошла к нему и негромко произнесла:

— Почему в кепке? Некрасиво, молодой человек. Вы на линейке.

Серега обиделся, поведя плечом, отвернулся. Тогда классная поднялась на цыпочки, протянула полную руку, но до кепки не дотянулась, потому что Каргапольцев отшатнулся и неожиданно баском сказал:

— Осторожно. Я мальчик нервный.

А потом, стоило Валентине Петровне отойти, он ушел с линейки и из окна спортзала махал мне с Баженовым этой кепкой. Да, вспоминается… но надо писать диктант.

Тут, осторожно скрипнув, приоткрылась дверь, и в класс вошла девочка. Русоволосая и сероглазая, в школьной форме с ослепительно свежим воротничком, вся какая-то ладная. Она стала у белой стены и улыбнулась. Класс восхищенно вздохнул. Валентина Петровна недовольно подняла брови. Дверь опять распахнулась, и к нам, легок на помине, твердо шагнул директор. Все с грохотом поднялись. Он усадил нас и со знакомой хрипотцой обратился к Валентине Петровне:

— Эта девочка будет у нас учиться.

В дверном проеме я увидел полу шинели, плечо с офицерским погоном. Девочка оглянулась на открытую дверь и кивнула, а я подумал: там ее отец, который переживает, что дочка пришла в незнакомую школу.

Директор по-хозяйски огляделся, достал из пиджака массивные, мы знали, наградные часы.

— Извините, ребята. Помешал.

Он попрощался, не дав нам подняться, и девочка осталась с нами.

Валентина Петровна, все еще не двигаясь с места, громко спросила:

— Как вас зовут?

— Мариша, — спокойно и, мне показалось, гордо ответила девочка.

— Как окончили пятый класс? — спросила Валентина Петровна.

— Отлично. — Мариша посмотрела в окно.

— Садись на вторую парту. — Учительница показала на свободное, рядом с Каргапольцевым, место, и Серега от гордости, на моих глазах, стал еще выше ростом.

— Мы пишем диктант, а вы пока осмотритесь, — сказала Валентина Петровна. — Продолжим работу. — Поглядев поверх наших голов, она перелистнула страницу.

Девочки сделали вид, что ничего не случилось, парни зашептались, а Махалов с Кухальским, наклонясь, пытались что-то узнать у новенькой, но Мариша не обернулась на разговор. Она сидела, сложив руки, как первоклассница.

За окном прозвенел маневровый электровоз. Валентина Петровна постучала любимым красным карандашом: «Надо писать диктант». Баженов, задумчиво вертя авторучку, пропустил начало предложения, и теперь мне не у кого списать, а девчонки, сидящие впереди, не подскажут.

…Я стою в коридоре, и никто до сих пор не знает, что в кармане у меня освобождение от учебы. Врач в поликлинике дал его сегодня утром, но почему-то с завтрашнего числа.

Не обращая на меня внимания, идет по коридору новенькая. Может, она и не знает, что мы одноклассники?

Опять звонок велит идти на урок. На историю или ботанику он зовет меня празднично и светло. На физику я иду с неспокойной душой, а для Баженова школьный звонок ничего не значит: Валерка успевает по всем предметам. Готовый к уроку, он идет по коридору впереди меня, а я колдую, чтоб меня не спросили.

Окна кабинета физики плотно зашторены, но я освободил их. Свет ворвался в класс, и я увидел, что новенькая посмотрела на меня с любопытством.

Маленькая, подвижная Римма Ивановна быстро раскрывает классный журнал, ее правый мизинец снизу вверх плывет по странице. Все замирает. Стараясь не смотреть в склоненное, озабоченное поиском лицо Риммы Ивановны, я шепчу: «Не меня! Не меня!»

— Челядин!

Для многих это звучит, как спасительный голос в лесу. Одноклассники начинают шептаться, рыться в сумках, перекладывать тетради. Они становятся далекими, незнакомыми мне людьми. Как одинокий, застигнутый непогодой путник, я иду между рядами.

— Не тушуйся, — шепчет Баженов и, видя мой прощальный взгляд, делает знак, что обязательно выручит, а Римма Ивановна, довольная своим выбором, ждет меня у доски.

— Челядин, знаете, что было задано на дом?

— Да, — вздыхаю я. — На прошлом уроке мы изучали массу Луны.

— Очень хорошо, — довольно произносит Римма Ивановна. — Вот и расскажи нам.

— О Луне? — перебиваю я.

— О массе Луны, — поправляет она и садится на подоконник.

— Да, — говорю я и вижу… новенькая смотрит на меня, а Каргапольцев что-то шепчет ей на ухо, и по ее переживающим глазам я вдруг догадываюсь: он говорит, что я по болезни часто пропускаю уроки, что в точных науках я не мастак, а вот по истории…

Меня бросает в жар. Я, наверное, меняюсь в лице, потому что класс странно глядит на меня.

«Но я не хочу, чтобы новенькая знала, что я болею! — мысленно кричу я. — Это унизительно — болеть! Я стесняюсь болеть! Если бы вы все знали, как тяжело, когда тебя не принимают всерьез, а девчонки глядят на меня, как на пустое место, потому что каждый год я болею больше, чем все они вместе. Ты предатель, Каргапольцев! Ты сказал ей то, что она не должна знать!»

Охваченный стыдом и отчаянием, я умолкаю на полуслове, забывая все, что и без того скудно помнил, и подавленно гляжу на учительский стол, где лежат раскрытый классный журнал, дневник, мел и указка.

— Плохо, Челядин! Вы опять не готовы! — с негодованием на лице сказала Римма Ивановна.