Читаем Теплое крыльцо полностью

Резким движением плечей вправо Николай вырвал отвороты своей куртки из рук Сергея, сменил захват, присел, кисти его ушли вниз, за поясницу друга, при этом левый локоть того тоже оказался захваченным, и, сильно прогибаясь назад, Николай сделал бросок через грудь, хотя раньше так никого не кидал. Прием знал только теоретически. Почему он применил именно этот прием, где все должно быть оттренированно и рассчитано до мелочей, Николай до сих пор не мог себе объяснить: наверное, шестым чувством борца понял — прием пойдет. Но он не рассчитал силу, с которой вырвал Сергея, да еще руку ему захватил — с кривой, по которой приземлил его на ковер. Сергей жалобно, вроде как обиделся, вскрикнул. Руки Николая разжались, еще какую-то долю секунды, ошеломленный, испуганный, он лежал подбородком на его груди, а потом откатился в сторону и, тупо глядя на друга, лежащего со странно подвернутой головой, встал на задрожавших ногах. Николай увидел, какие огромные стали у Сереги зрачки. «Почему у него такие зрачки?! — смятенно подумал он. — Что я сделал, что у него такие зрачки?!» От боли светло-карие глаза друга стали угольно-черными, больше Сергей не кричал. Что было дальше, Николай помнил смутно. Его, как штормовой волной, отбросили от лежащего без сознания Сережи хлынувшие на ковер судьи в белых рубашках и брюках, спортсмены в синих, красных самбистских куртках. Он помнил, что врач и фельдшерица не сразу пробились к Сереге через плотное людское кольцо. Николай рвался к другу, но его все время не пускали к нему широкие спины самбистов; еще он помнил тоскливые, молча осуждающие глаза тренера. Пока Николай не ушел в армию, он все время видел такие глаза у знавших его людей.

II

Спустившись с песчаного бережка, они долго стояли, глядя на тихо плещущую у ног воду. На озере или в лесу Сергей умел забывать свое постоянно раздраженное состояние. Ему нравился дурманящий запах водорослей и рыбы, летнее, зыбкое марево над водой.

— Рыбачить сегодня не будем. На берегу посидим, подышим. — Сергей повернулся и, опираясь на палку двумя руками, подволакивая ноги, стал подниматься к машине.

— Ты куда?

— У меня там одеяло в сумке.

Долго провозившись с замком, Сергей бросил одеяло Николаю, тот расстелил его на песке. Они скинули одежду. Лейтенанту, несмотря на протесты, опять пришлось помогать другу.

Прямо перед ними, в десяти метрах от берега, стоял в воде давно забытый, как водокачка, бревенчатый сруб. Сваи его давно прогнили, и сруб тяжелым брюхом ушел на дно. Вокруг, весело смеясь, по-гусиному гогоча, они пацанами любили играть в догонялки, нырять и загорать на плоской теперь торчащей из воды деревянной вершине. Вода тогда была намного чище теперешней. Под водой сновали мальки, иногда приплывали громадные красноперые окуни, такие умницы, что никогда не ловились на удочку.

Над озером уверенно-молчаливо, как единственные хозяйки, летали чайки. С западной стороны на вольный озерный круг наступало пшеничное поле, посреди которого высился хорошо видный с берега гололобый скифский курган. О том, что здесь кругом когда-то был тополиный край, напоминали четыре в лучшей своей поре тополя, которые оставило жить чье-то доброе сердце, чтобы уставшие во время страды комбайнеры могли передохнуть в тени и прохладе, идущей с воды.

— Хорошо бы построить здесь лодочную станцию. Я бы устроился сюда смотрителем, — глядя на противоположный пустынный берег, задумчиво сказал Сергей.

— Ты работу так и не приглядел, вроде на телефонную станцию собирался?

— Не надо мне этого, — грустно усмехнулся Сергей.

— Не понял.

— Там, оказалось, одни девчонки работают.

— Среди людей всегда легче, Серега.

— Я только для одного дела родился. Думал, стану десантником, жизнь начнется, не похожая ни на какую другую. Я высоты не боялся. Меня в небо тянуло.

— А теперь, как оказалось, у тебя для такого дела была кишка тонка. Знаешь, как про тебя думают? Говорят, Борисов расклеился, привык лодырничать, удобно живет: «Мама, подай, мать, принеси!» Я пока так не считаю. Я не думаю, что ты сдался. Но в тебе что-то сломалось. Неужели ты не поднимешься?! — Как ни жестоко казалось так начинать разговор, другого выхода у Радченко не было.