Читаем Тепло надежды полностью

8. Передо мной сидит женщина с опухолью груди. От напряжения сидит неестественно прямо, аж прогнулась назад. Она пришла узнать у меня причину своего недуга. К сожалению, в этом желании нет намерения начать изменять себя. Она желает знать, кто виноват.

Вижу ее огромную ожесточенную обиду на то, что ее не включили в число высоких гостей. Праздничные приготовления пошли насмарку, прекрасные мечты обратились в прах. Маленькое сердечко стало терзаться от унижения, которое вызревает в месть. Болезнь явилась помешать ей в этом. На утешения со стороны мужа женщина реагирует, как всегда, с видом полного безразличия. Решительный жест руки, каким отстраняют оказавшегося на пути человека или прерывают надоевший разговор, и резкая отповедь: «Вот уж нет! Это ничуть меня не задело. Не хватало еще из-за этого плакать».

Злость на мужа, который мог бы проявить деликатность и не заводить этого разговора, затаилась там же, где и обида – за стеной гордости.

Я сказала женщине, что последней каплей, переполнившей чашу ее стрессов, стала обида на то, что ее не сочли достойной общества. На мои слова она отреагировала столь молниеносно, что я не успела даже закончить свою мысль. Когда она вскинула подбородок и, грациозно вытянув пальцы, сделала решительный отстраняющий жест рукой на манер: «Прочь с дороги, я иду!», то я уже знала, что она скажет. Так и оказалось. Те же слова, что и мужу.

Она напоминает ценный фарфоровый кувшин, ручка которого от долгой службы сломалась и ее искусно восстановили с помощью клея. Не хватает лишь маленького, но очень важного и видимого глазу кусочка. Поэтому украшенный позолотой кувшин стоит в темном шкафу, где стоял и прежде и где ему всегда было хорошо. На свет его извлекают редко, когда вспоминают старые добрые времена. Но кувшин жаждет стоять на обозрении в новом дорогостоящем шкафу и не понимает, что он не впишется в псевдоантикварный интерьер. Маленький недостающий осколок превращается в червячка, точащего сердцевину яблока, и если кто возьмется за кувшин, то в его руке останется лишь ручка, а сам кувшин упадет и разобьется вдребезги.

9. Передо мной сидит мать, у которой на душе большая тревога за своего ребенка, прикованного к инвалидному креслу. Никакого принуждения с ее стороны не было, а потому абсурдно предположить, что ребенок не ходит как бы в знак протеста. И о каком принуждении может идти речь, если он такой с раннего детства. И вообще она сторонница воспитания примером. Еще будучи ребенком она заметила, что от родителей, которые постоянно ругают своих детей, дети убегают куда глаза глядят, как только твердо становятся на ноги.

О том, что она сама – одна из таких детей, она не говорит, потому что желает считать своих родителей непогрешимыми. Она не сознает, что примирение с плохим и выдавание плохого за хорошее является увеличением плохого. Она не знает, что примирение с плохим означает осознание плохого и тем самым изменение своего отношения, то есть исправление имеющегося у себя плохого.

Ей некогда, она спешит все больше и лишь нажимает на газ, пытаясь оторваться от чувства вины и доказать, что своим трудолюбием она лучше других. Тратить время на мысли – это роскошь. Пусть этим занимаются те, у кого много времени. Нет, нет, она не имеет в виду, что богатым нечего делать и что им в самый раз заниматься размышлениями. Она сама хочет стать зажиточной и знает, сколько на это уходит времени и сил. Она не хочет никого задеть несправедливым словом. Даже думать о других плохо не желает. На то, чтобы думать, у нее нет времени, она крутится как белка в колесе.

Она словно свернувший с наезженной дороги автомобиль, который мчится по буграм и косогорам и призывно-ликующе оглядывается назад: «Следуйте моему примеру!» Он не знает, как он мчится, он знает, куда он мчится. Он думает о цели своих грез и не замечает, что мчится на погибель. А о том, что может вообще не достичь цели, он не осмеливается даже думать.