Извиваясь, Рето пролез в него и очутился в чёрном чреве обогревательной печи. Внутренние стенки её заросли сажей. Можно было выскочить в каморку истопника прямо сейчас, но Рето нашарил в кромешной тьме кованую скобу – лесенку трубочистов. Хватаясь за жирные от копоти скобы, Рето пополз вверх по кирпичной кишке дымохода, протянутой сквозь тело Высокого замка.

Он вывалился из дверки уже на втором ярусе. Здесь каморка истопников находилась между огромным залом Капитула и огромным залом собора. Рето выглянул в галерею – никого! Длинная аркада обозначилась в синеве рассвета.

Рето выскочил в галерею. Одежда его была изорвана, перепачкана сажей, ржавчиной и каменной пылью, лицо – как у дьявола из пекла, руки – в крови. Рето увидел, что внизу, в клуатре, ещё погружённом в тень, ходят братья: таскают из подвалов дрова, устанавливают столб с цепями. Братья готовились сжигать ведьму. Убивать возлюбленную Рето!

По галерее Рето понёсся к порталу Золотых ворот – входу в собор. Мудрые Девы и чудовища, вырезанные в портале, не осуждали армариуса.

Над Рето с неслышным гулом взгромоздился неимоверный объём собора. Витражи в стрельчатых окнах были ещё чёрно-серебряными. В простенках тускло отсвечивали щиты с родовыми гербами – их навеки оставляли здесь братья, вступающие в Орден. В острых сужениях сводов скопился мрак.

Затаив дыхание, Рето вошёл в реликварий. У него не было времени, чтобы преклонить колени и вознести молитву. Он знал, где искать то, ради чего он влез сюда, как вор. Он приподнял крышку сундука с изображением Страстей. Старинные потиры и алавастры, завёрнутые в пелены книги, ковчежцы и свёртки… И вот он – длинный ящик без всяких украшений. Рето извлёк его и бережно открыл. На ветхом плате тихо покоился короткий древний меч с немного изъеденным клинком и простой деревянной рукоятью. Рето вынул его и повернул, рассматривая в сумраке рассвета. Священный Лигуэт. Меч Сатаны.

Глава двенадцатая

Исчезновение дядюшки, нападение Зигги, смерть господина фон Дитца и русская контрразведка – всё это почти раздавило её. Хельга забилась в свою полуразрушенную квартиру и не выходила на улицу. Она сидела на кровати под одеялом и опять показалась Володе диким зверёнышем, что прячется под буреломом. А голодных и потерянных зверёнышей выманивают едой.

Володя огляделся. Ни книжки, ни газеты. Управление по гражданским делам при комендатуре изъяло у немцев и газеты, и книги, и радиоприёмники, и пишущие машинки, и лодки. Тогда Володя поставил закопчённый и горячий котелок с перловкой прямо на стол. Испачкает, прожжёт – да и ладно.

– Когда ты ела по-последний раз? – спросил он. – Вчера фрау Берта приносила немного бульона…

– Это перловая каша. Ва-варёный ячмень. Наши солдаты называют его «ш-шрапнель». А полевую кухню – «моральный дух». Бе-бери ложку.

Хельга неуверенно вылезла из-под одеяла, скользнула за занавеску, брякнула там дверкой буфета и появилась с двумя тарелками и двумя ложками.

Володя наблюдал, как она ест – сдержанно и аккуратно. Стесняется? Или её так воспитали?.. Володя смотрел на её тонкие запястья, на неумытое и бледное лицо, на опущенные ресницы. И вдруг ему почудилось, что за этим немецким столом их четверо. И мама глядит нежно и грустно, ведь сына от неё уводит другая, а Светланка выжидает момент, чтобы поддразнить его…

– Те-тебя никто не обидит… Я бу-буду рядом. Так надо, – хрипло сказал Володя Хельге. – Ничего не бойся.

Володя знал, что немцы очень боятся русских. Боятся истово, до безумия. В наступлении он видел страшные дороги эвакуации: гражданское население со всей Восточной Пруссии бежало в Пиллау – к морским судам и паромам через пролив. Вдоль асфальтовых шоссе, обсаженных рядами вязов и тополей, в кюветах валялись горы брошенного имущества: груды узлов и тюков; тачки и раздавленные подводы; детские коляски, набитые вещами, и велосипеды, обвешанные сумками; затоптанные в грязь перины; разбухшие в лужах семейные фотоальбомы. Они, солдаты, шли над трупами стариков, женщин и детей. Этих несчастных немцев убил страх перед русскими. А русские не хотели им сочувствовать. Они помнили своё бегство в сорок первом – оно было ещё страшнее. И всё равно ожесточённые души солдат содрогались.

В амбаре одного фольварка Володя сам наткнулся на трёх повесившихся девушек. В городе Велау Володин взвод занял дом, и бойцы долго сидели в гостиной, дожидаясь, пока в спальне помрут старичок и старушка, муж и жена: они приняли яд. В Инстербурге пожилая школьная учительница стреляла из окна своей квартиры по русским из охотничьего ружья, пока её не убили. Немцы считали, что любые бедствия и даже смерть – это лучше, чем русские.

– По-пойдём прогуляемся, – предложил Володя Хельге.