В штабе его ждала кропотливая и скучная работа. Мещеряк предпочитал иметь дело с людьми, но что поделать, если в наш просвещенный век сплошной грамотности без бумаг уже не обойтись? Битых два часа он ухлопал на изучение протокола допроса обер–лейтенанта Шредера, а потом, отложив его в сторону, еще какое–то время просидел с закрытыми глазами, восстанавливая в памяти все то, что ему довелось увидеть и услышать за последние сутки. Если бы можно было проникнуть взглядом в льдистые глаза обер–лейтенанта! Что там на самом донышке? Притворство? Хитрость? Злорадство?..

Он чувствовал, что от него ускользнуло что–то очень важное, существенное. Те факты, которые ему были известны, не притирались вплотную друг к другу, между ними оставались зазоры. Отсюда, очевидно, и возникало то ощущение пустоты, которое не покидало его.

Он потребовал, чтобы ему принесли все вещи, отобранные у Шредера. Кроме часов, портсигара и зажигалки, которые конфисковали разведчики, и той фотографии, которую вернули пленному, все остальные вещи, принадлежавшие Шредеру, были пронумерованы и хранились в сейфе. Были там офицерская книжка, письма и документы. Были там парабеллум и портфель.

Среди бумаг обер–лейтенанта Мещеряк обнаружил старое, датированное еще 10 октября, указание о порядке захвата Москвы и обращении с ее населением, адресованное группе армий «Центр», которым немцам так и не удалось воспользоваться, и два приказа командира той дивизии, в которую входил батальон Шредера, не представлявшие, однако, особой ценности. В этих приказах говорилось о новых назначениях, отпусках и необходимости крепить дисциплину.

Изучив все документы, Мещеряк тщательно исследовал портфель обер–лейтенанта и, разочаровавшись в нем, отложил в сторону. У него устали глаза, и он откинулся на спинку стула, чтобы передохнуть.

Оставалась еще карта… Ее Мещеряк приберег напоследок. На карту ему хотелось взглянуть отдохнувшими глазами.

Минут десять он просидел в задумчивости, наслаждаясь горьким дымом самокрутки.

Потом, когда табак выгорел, он притушил в пепельнице окурок и убрал ее со стола, чтобы расстелить карту.

Карта эта была изготовлена в Лейпциге, отпечатана на отличной бумаге. Штабной чертежник прошелся по ней хорошо отточенными цветными карандашами. Номера частей, фамилии командиров… То, что русские фамилии были искажены на немецкий лад, дела не меняло. Петрофф, Ефдокимофф… Откуда немецкая разведка могла раздобыть эти сведения? Кто–то ей, очевидно, поставлял эти ценные данные.

Вот это–то и предстояло выяснить.

А что, если сверить эту карту с нашей? Странно, что Мещеряк об этом не подумал раньше. Прихватив карту, отобранную у обер–лейтенанта Шредера, он направился к генералу. Начальник штаба должен уделить ему хотя бы несколько минут.

У начальника штаба только что закончилось совещание. Он сидел в расстегнутом кителе и обедал. Карта? Вот она, Мещеряк может устроиться за письменным столом. Ему что–нибудь удалось выяснить?

— Еще нет, — чистосердечно признался Мещеряк. Он не любил напускать туману.

Сверив обе карты, штабную и ту, которая была отобрана у обер–лейтенанта Шредера, Мещеряк столбиками выписал номера частей, обозначенные на них. Слева те, которые были на немецкой карте, а справа те, которые значились на нашей.

Все номера совпадали.

Однако на карте Шредера не были обозначены понтонно–мостовой батальон и артиллерийский полк резерва Главного командования. Почему?..

— Что там у вас? — спросил генерал, заметивший волнение Мещеряка.

— Разрешите, товарищ генерал… Вы не скажете, когда к нам прибыли понтонеры?

— Сейчас… — генерал отодвинул тарелку и, подойдя к столу, начал рыться в бумагах. — Двадцать седьмого января.

— Еще один вопрос. А артиллеристы?

— Двадцать второго.

— Понятно, — сказал Мещеряк. — Немцы, стало быть, добыли эти сведения еще до двадцать второго. Но тогда…

— Что еще? — генералу уже передалось волнение Мещеряка. Неужели капитан–лейтенант близок к развязке?

— Не можете ли вы назвать какую–нибудь часть, которая прибыла до двадцать второго?

— Семнадцатого прибыл автодорожный…

— Семнадцатого? — Мещеряк наклонился над немецкой картой. — Он у них обозначен.

— Что вы этим хотите сказать? Уж не думаете ли вы, что у меня в штабе…

— Только то, что сведения были собраны между семнадцатым и двадцать вторым января, — сказал Мещеряк. — Это мне и хотелось выяснить.

После этого он сжег листок, на котором делал пометки, и попросил разрешения уйти. Его охватило нетерпение. Так всегда бывало, когда он чувствовал, что напал на след. Но, выйдя от генерала, он вспомнил о Нечаеве и тут же вернулся, чтобы изложить генералу свою просьбу.

Глава четвертая

— Прибыл в ваше распоряжение…

— Наконец–то!.. — произнес Мещеряк, поднимаясь из–за стола. — Сними полушубок и располагайся.