Читаем Тени на стене полностью

Дорога шла параллельно морю, так близко от него, что прохладная синева заливала глаза. На виноградниках гнули спины женщины. Но вот дорога раздалась вширь, взору открылся небольшой майдан, и Нечаев увидел старую корчму, возле которой стояло с десяток повозок и арб.

Корчма — низкий дом с облупившейся штукатуркой–стояла на пригорке. Перед крыльцом на щербатых каменных ступенях сидела молодая цыганка с жемчужными зубами, гадавшая какой–то крестьянке на бобах. Нечаев и Шкляр прошли мимо них. Нечаев толкнул дубовую дверь, усеянную для прочности широкими шляпками гвоздей, и на него дохнуло острым запахом поджаренного лука.

За длинным дубовым столом на узких скамьях, покрытых потертыми пестрыми ковриками, сидели крестьяне. В корчме было накурено и шумно. Но стоило Нечаеву и Шкляру переступить порог, как говор и песни сразу стихли. Нечаева ужалили десятки черных глаз.

Земляной пол, потемневшие от времени деревянные балки… Нечаев осмотрелся, привыкая к полумраку. В стороне от деревянной стойки был старинный очаг с железной цепью, на которой висел черный котел. Свод над ним тоже был угольно–черен от многолетнего дыма и копоти.

Потом Нечаев перевел взгляд на корчмаря. Тот стоял за стойкой и выжидательно молчал. Это был крепкий человек лет пятидесяти с медным теменем и оттопыренными ушами. Его вислые усы пропахли анисовой водкой. Они и сейчас были влажны.

Нечаев бросил на стол монетку и вопросительно посмотрел на хозяина.

Корчмарь любезно осклабился, хотя в глазах его был недобрый режущий блеск, и поставил на деревянный поднос две рюмки сдобренной медом сливянки. Он знал, чем надо потчевать немецких солдат. Тем подавай шнапс.

Но Нечаев покачал головой. Они хотят есть.

Корчмарь кивнул, что понял. Сейчас он их угостит… Но господам солдатам придется малость подождать.

Выслушав его скороговорку, Нечаев и Шкляр медленно прошли в дальний угол и присоли на треногие табуретки. Краем глаза Нечаев видел, как корчмарь перемигивается с крестьянами, сидящими за длинным столом. Те сосредоточенно и молчаливо макали хлеб в какой–то темный соус. Повернувшись к ним спиной, Нечаев проглотил слюну.

Ждать пришлось минут десять.

Корчмарь принес им жирную баранью бастурму, брынзу и испеченные на жаровне в постном масле и уксусе стручки красного перца. Отведав этого блюда, Нечаев застыл с открытым ртом. Было такое чувство, словно он только что проглотил горящий факел… Между тем корчмарь с самым невинным видом справился, нравится ли господам солдатам его кушанье.

— Гут, зер гут… — пробормотал Нечаев и потянулся к рюмке, чтобы залить сливянкой пожар.

После этого ему чуть–чуть полегшало. А когда корчмарь принес густое, почти черное вино, которое пахло нагретой на солнце смолой, Нечаеву и вовсе стало хорошо. Показе лось, будто он дома, будто за соседними столами сидят старые дядьки из–под Александровки или Кубанки и тихо, неторопливо толкуют о своих колхозных делах, а сам он в отпуске, и стоит ему выйти на улицу, залитую солнцем, как он увидит своего деда, увидит красное полотнище с надписью «Добро пожаловать» над крыльцом школы–семилетки, и прислоненные к этому крыльцу велосипеды, и белых гусей в теплой дорожной пыли… За весь день Нечаев не слышал ни единого выстрела и как–то уже успел позабыть о том, что идет война.

Но стоило ему взглянуть на Сеню–Сенечку, сидевшего напротив в мундире мышиного цвета, как он сразу вспомнил, что и на нем сейчас точно такой же мундир, что он теперь не Петр Нечаев, а Гуго Реслер, и он снова почувствовал себя на войне, которая из–за солнечной тишины, лежавшей за открытой дверью корчмы, была еще страшнее, чем на грохочущей передовой. Война была и здесь. Она подстерегала за каждым углом, за каждым поворотом дороги.

В город они попали только около пяти часов пополудни на попутном грохочущем грузовике.

Город был невелик и временами до боли, до дрожи в коленях напоминал родную Одессу. Такие же дома с железными балкончиками, такие же пыльные акации… Морские ветры просквозили его тесные улочки, и пористый камень, из которого были сложены его дома, приобрел оттенки древнего мрамора, слегка пожелтевшего от солнечных лучей.

Вот только виадуков в нем не было.

Но если улицы и дома Варны напоминали старую Одессу, то пестрый городской люд, шаркавший подошвами по тротуарным плитам, жил какой–то непонятной и чуждой Нечаеву жизнью. Вот идет продавец шербета. В белой феске, с медным бидоном за спиной… Разве увидишь такого на шумном одесском Привозе? Или такого мальчишку, подгоняющего палочкой ржавый обруч?.. Одесские пацаны уже давным–давно обзавелись самокатами. Да и такого павлина не встретишь в Одессе.

Им навстречу медленно шел болгарский офицер с блестящими звездочками на коричневых погонах.

Нечаев невольно замедлил шаг. Он чуть было не откозырял офицеру. Но разве немецкий солдат должен приветствовать какого–то болгарина?.. Когда офицер вскинул руку к фуражке, Нечаев, подтолкнув локтем Сеню–Сенечку, вместе с ним как бы нехотя ответил на приветствие.